Глава 22. Разбег перед пропастью

Рассвет прокрался в пентхаус незаметно — не через шторы, а сквозь огромные панорамные окна, превращая ночной Лондон из россыпи драгоценностей в серую, промозглую реальность. Город внизу просыпался: первые машины, первые пешеходы, первые огни, которые гасли один за другим, уступая место утреннему свету. Драко не спал. Он лежал, сжимая Гермиону в объятиях, и чувствовал, как внутри — там, где обычно было пусто и холодно, — разрастается что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. Тревога. Не та, холодная и расчётливая, которая помогала ему выживать в мире теней и предательств. Другая. Горячая. Иррациональная. Она сжимала горло, не давала дышать полной грудью, заставляла сердце биться чаще, чем нужно. Спрятать. Уберечь. Не отпускать. Мысли путались, наскакивали друг на друга, как перепуганные лошади, загоняли в угол, откуда не было выхода. Он смотрел на её лицо — спокойное, безмятежное во сне, с лёгкой улыбкой на губах, — и не знал, что чувствует сильнее: желание никогда не выпускать её из этих объятий или страх, что однажды ему придётся это сделать. За неё. Или за метку? Он больше не мог разобрать, где заканчивалась необходимость и начиналось настоящее. Где та грань, которую он перешёл — и теперь уже не мог, не хотел возвращаться. Ты слишком близко подошёл к пропасти, Малфой. Он усмехнулся — криво, беззвучно, одними уголками губ. Какой там «подошёл». Он шагнул в неё с разбегу, с закрытыми глазами, даже не спросив, есть ли дно. И теперь летел, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как сердце ухает в пятки, как всё, что было до неё, превращается в пыль. Разъебало в хлам. В ноль. В ничто. Она была в его объятиях. В его квартире. Но не в его мире. И эта мысль жгла сильнее любого проклятия, сильнее любой угрозы, сильнее всего, что он когда-либо чувствовал. Она не создана для этого мира. Тени. Кровь. Зелья, которые ломают волю. Трупы в переулках. Власть, которую удерживают зубами и когтями. Он знал эту жизнь. Он был этой жизнью. И он знал, что она не выживет здесь. Не потому, что слабая — нет, она была сильнее многих, кого он знал. А потому что слишком светлая. Слишком правильная. Слишком... живая. Её место — среди книг, артефактов, отчётов, которые она ненавидит, но делает лучше всех. Её место — в мире, где правду не прячут за семью печатями, а ложь не маскируют под заботу. Ты должен отпустить её. Как только метка будет у тебя — отпусти. Хотя бы попытайся. Он почти поверил в это. Почти. Но внутри, там, где прятался тот самый эгоист, которого он так долго кормил властью и безнаказанностью, голос шептал: «Никуда ты её не отпустишь. Никогда. Ты врёшь себе, как врал всегда. И это — самая сладкая ложь». Она пошевелилась. Тёплая ладонь скользнула по его груди — неосознанно, во сне. Драко вздрогнул, выныривая из омута собственных мыслей, и взглянул на неё. Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще, горячее, нетерпеливее. Спокойно. У тебя есть время. Насладись им сполна. А потом... подумаешь об этом потом. Он надел маску — ту самую, привычную, за которой можно было спрятать всё: страх, сомнения, ту самую тревогу, которая разъедала изнутри. Улыбнулся — той улыбкой, которую она, кажется, уже начинала узнавать. Тёплой. Почти домашней. Гермиона просыпалась медленно, с лёгкостью, которую не чувствовала годами. Никакого будильника, никаких обязанностей, никакого «надо вставать, потому что мир рухнет без твоего участия». Просто — его объятия, его дыхание, его тепло. Когда он успел стать так важен? Она помнила их первую встречу в коридоре министерства — его холодные, пустые глаза и свою неприязнь, которая родилась откуда-то из глубины, из того места, где прятались все её инстинкты самосохранения. «Не доверяй. Опасен. Держись подальше». А теперь она лежала в его постели, в его объятиях, чувствовала его сердцебиение в унисон со своим — и не хотела никуда уходить. Никогда. Как он пробрался внутрь? Как пустил эти корни, которые теперь не вырвать, не повредив? Она не знала. Но почему-то это не пугало. Почти. Она потянулась — сладко, по-кошачьи, хрустнув позвоночником, — и подняла голову, встречаясь с его взглядом. Серые глаза — тёплые, почти прозрачные в этом утреннем свете, с золотистыми искрами, которых раньше не было, — смотрели на неё так, будто она была чудом. Единственным. Неповторимым. — Доброе утро, — тихо сказала она, и голос был хриплым, сонным, но внутри всё трепетало. — Доброе, — ответил он, и в его голосе не было привычной насмешки — только та странная, почти уязвимая нежность, которую она замечала всё чаще и которая каждый раз заставляла её сердце биться быстрее. Он смотрел на неё пристально, не отрываясь, как будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую веснушку, каждый завиток волос, разметавшихся по подушке. Как будто боялся, что однажды проснётся — и её не будет. Гермиона смутилась. Под его взглядом привычная броня, которую она носила годами, дала трещину. — Чего ты так смотришь? — спросила она, отводя глаза. — Просто любуюсь, — ответил он, и в его голосе не было игры. Только правда. Она улыбнулась — открыто, без защиты, без привычной колючей брони, — и потянулась к нему за поцелуем. В этот раз всё было иначе. Не жадно, не требовательно, не «я хочу тебя здесь и сейчас, потому что завтра может не наступить». Нежно. Медленно. Почтительно. Губы скользили по её губам, языки встречались, дышали, жили. Руки — на талии, на спине, в волосах. Без спешки. Без напора. Просто — быть рядом. Чувствовать. Дышать. Он отстранился первым — нехотя, с сожалением, которое было написано на его лице так откровенно, что она удивилась. Драко Малфой — мастер масок, король контроля, властелин теней — не умел скрывать то, что чувствовал к ней. Или уже не хотел. — Нужно вставать, — сказал он, и в его голосе прозвучали те самые властные нотки, которые она уже начала узнавать и которые каждый раз заставляли её внутренности сжиматься в тугой узел. — Ещё куча дел. Да и твой рыжий гад там уже, наверное, включил свою шипящую сирену за хозяйкой. — Крошка не гад, — возмутилась она, но в голосе смеялась.  — Самый гадкий, рыжий кот, которого я когда либо встречал, — усмехнулся Драко, и в его глазах мелькнул привычный, лукавый огонёк.  Она хохотнула — искренне, легко, как будто не было ни вчерашней ночи, ни его признаний, ни той тяжести, которая висела в воздухе, когда он думал, что она не видит. Её забавляло их противостояние. Кот, который шипел, метался, атаковал. Он, который огрызался, но каждый раз приносил вяленую палочку, чтобы подкупить. Два собственника в одной квартире. Что может пойти не так? Она встала, потянулась за раскиданными по комнате вещами —  вчерашние джинсы, свитер, который пах теперь не только ею, но и им. Оделась быстро, не глядя в зеркало — знала, что увидит там следы ночи, которые не сможет объяснить даже самой себе. Он наблюдал за ней. Не отрываясь. Каждое движение — как заворожённый, как будто она была произведением искусства, которое он боялся пропустить. Уже у камина, взяв горсть летучего пороха, она обернулась. Посмотрела на него — на этого мужчину, который ворвался в её жизнь и перевернул всё с ног на голову. Который заставлял её сердце биться быстрее. Которого она, кажется, любила. По-настоящему. Безнадёжно. — Ты мне должен завтрак, — сказала она, лукаво улыбнувшись, и шагнула в зелёное пламя. Пламя вспыхнуло, поглотило её — и погасло. Драко остался один. Ещё минуту он стоял, глядя на пустой камин, на потухшие угли, на то место, где только что была она. Внутри — пустота. Та самая, которую она заполняла собой, даже не зная об этом. Привыкай, Малфой. Времени у вас осталось не так много. Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу — жест усталости, который он редко себе позволял, — и пошёл в душ. Вода была ледяной. Обжигающей. Такой, после которой кожа покрывается мурашками, а мысли становятся кристально чистыми, даже если не хочешь их видеть. Он стоял под струями, глядя на белую кафельную плитку, и чувствовал, как напряжение — то самое, которое накопилось за ночь, за утро, за все эти недели, — понемногу отпускает. Не уходит — просто затихает, прячется, ждёт своего часа. Нужно приводить дела в порядок. Враги не ждут. Лаборатории уничтожены. Запасы — в руинах. Враг внутри, где-то среди своих, и он не знает, кто это. Не знает, где нанесёт следующий удар. Не знает, сколько у него времени. Но она должна быть в безопасности. Любой ценой. Он выключил воду, вышел, вытерся. Оделся — чёрный костюм, белая рубашка, строгий, официальный, непроницаемый. Посмотрел в зеркало. На него смотрел Драко Малфой — владелец ресторанов, наследник древнего рода, глава клана Драконов. Тот, кто никогда не сомневался в своих решениях. Тот, кто держал магическую преступность в кулаке. Но внутри — внутри всё дрожало. Сегодня вечером она снова будет в твоих объятиях. А завтра... завтра ты подумаешь о том, что будет завтра. Он взял ключи, вышел из пентхауса, и дверь за ним закрылась с глухим, металлическим стуком. Квартира встретила Гермиону привычной тишиной — той, которая не давила, не пугала, а, наоборот, успокаивала, напоминала, что есть место, где можно быть собой, не играть роли, не надевать маски. Она прошла в спальню, заглянула в полумрак. Крошка лежал на кровати, раскинувшись, как маленький рыжий король, который не признаёт ничьей власти. Лапы дёргались во сне — наверное, ловил мышей, которые снились ему после вчерашней вяленой палочки. Хвост подрагивал, усы шевелились. Он был умиротворённым, беззащитным, почти милым — тем, кем никогда не показался бы на людях. Гермиона улыбнулась, не включая свет. Подошла, наклонилась, поцеловала кота в тёплую макушку. — Доброе утро, малыш. Кот даже не проснулся. Только чихнул во сне — фирменное «отстань, я сплю» — и перевернулся на другой бок, подставив живот. Она усмехнулась и пошла в душ. Вода была тёплой, почти горячей. Она стояла под струями, закрыв глаза, и чувствовала, как остатки ночи — его запах на коже, его прикосновения на бёдрах, его поцелуи на шее — медленно смываются, уступая место новому дню. Пора возвращаться в свою привычную жизнь. Работа. Артефакты. Отчёты. Старый хрыч, который даже не поздоровается, но кинет на стол очередное опасное задание. Всё как всегда. Но вечером — снова он. Его объятия. Его голос. Его дыхание. Она ждала этого с нетерпением — таким острым, таким тёплым, таким желанным, что у неё внутри всё переворачивалось, когда она думала о том, как он смотрит на неё, как улыбается, как шепчет «моя». Ты влипла, Грейнджер. Влипла по самые уши. И это — самое лучшее, что с тобой случалось. Она выключила воду, вытерлась, натянула джинсы, свитер, ботинки. Волосы стянула в хвост — быстро, не глядя в зеркало. Косметики — минимум, только тональный, чтобы скрыть синяки под глазами, и бальзам для губ. Крошка проснулся, когда она уже была в прихожей. Сел на пороге, посмотрел на неё жёлтыми глазами с выражением «опять уходишь, предательница», и демонстративно отвернулся к стене, показывая, что ему плевать. — Я скоро вернусь, — сказала она, кидая в миску свежий корм. — Не скучай. Кот чихнул. Она улыбнулась и вышла. Улица встретила её серым утром, мелким дождём и запахом мокрой листвы. Ноябрь в Лондоне — привычный, уютный, почти родной. Она вдохнула полной грудью, поправила воротник куртки и пошла к точке аппарации — короткому переулку между старыми зданиями, где магия чувствовалась особенно остро, как будто сама ткань реальности здесь была тоньше, чем в других местах. Она не заметила теней. Не заметила, как за углом дома, у мусорных баков, лежали четыре тела — бездыханные, с пустыми глазами, с неестественно вывернутыми конечностями. Люди Марка. Лучшие. Те, кого он приставил охранять её ещё вчера, когда лаборатории превратились в пепелище. Они не успели даже вынуть палочки. Она не заметила, как тени — настоящие, живые, дышащие — материализовались из воздуха, когда она уже протянула руку, чтобы аппарировать. Не заметила, как сильные, цепкие пальцы сомкнулись на её предплечье, блокируя магию, как вторая рука зажала рот, заглушая крик. Она почувствовала только укол в шею — короткий, острый, как укус пчелы. И темноту, которая накрыла её мягким, липким одеялом, не спрашивая разрешения. Хлопок аппарации — и переулок опустел. Только её палочка осталась на мокром асфальте, откатившись к стене, и дождь, который мелко, равнодушно барабанил по её чёрному остролисту, смывая последние следы. Она пришла в себя от холода. Бетонный пол впивался в спину тысячью ледяных игл, пробирал до костей, заставлял зубы стучать, даже если она не открывала рта. Голова гудела — тупо, тяжело, как после самой жестокой тренировки. Во рту был привкус металла, горечи и чего-то сладкого — того самого, чем её укололи в переулке. Подавляющие зелья. Доза — на глаз, но явно не для того, чтобы убить. Просто — обездвижить. Ослабить. Сделать послушной. Она попыталась пошевелиться — и поняла, что не может. Руки заведены за спину, стянуты чем-то холодным, металлическим — не магическим, магловским, которое не поддастся заклинаниям. Лодыжки — тоже. Глаза закрывает плотная ткань — мешок, грубый, пахнущий сыростью и плесенью. Где я?  Паника — липкая, животная — заползла под рёбра, сжала сердце холодными пальцами. Она заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не паникуй. Думай. Она прислушалась. Тишина — та, что бывает только в заброшенных зданиях, где нет ни людей, ни машин, ни жизни. Где-то далеко капала вода — мерно, равнодушно, как отсчитывая секунды до её смерти. Пахло пылью, сыростью, металлом, гнилым деревом. И ещё чем-то сладким, приторным — как на парфюмерной фабрике, где смешивают сотни ароматов, чтобы получить один-единственный, убийственный. Подвал. Старый. Заброшенный. Или не совсем. Она не успела додумать. Шаги. Тихие, почти неслышные — шаги хищника, который не торопится, который знает, что добыча никуда не денется. Кто-то шёл к ней, и она чувствовала это каждой клеткой — чужое присутствие, чужое дыхание, чужую волю, которая давила на неё, как пресс, сжимала череп, заставляла мысли путаться. Шаги остановились. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Гермиона слышала собственное сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое. Слышала, как кровь шумит в ушах. Потом — резкое движение. Мешок сдёрнули с головы, и свет — тусклый, люминесцентный, с мертвенно-зелёным оттенком — ударил в глаза, заставил зажмуриться, зашипеть от боли. Она открыла глаза. Подвал. Каменный мешок, железная дверь, голые стены. Единственная лампочка под потолком — тусклая, дёргающаяся, отбрасывающая на стены причудливые тени. В углу — старый, ржавый стеллаж с какими-то банками, покрытыми паутиной. На полу — лужи, в которых отражается свет. А в дальнем углу, в тени, прислонившись плечом к стене, стояла фигура. Мужчина. Высокий, худой, одетый в длинную чёрную мантию, которая скрывала фигуру, не оставляя силуэта. Лица не разглядеть — капюшон натянут низко, скрывая глаза, нос, губы. Только руки. Белые, длинные, холёные — пальцы пианиста, хирурга, убийцы. Он не двигался. Просто стоял, смотрел — и ждал. — Здравствуйте, мисс Грейнджер, — сказал он, и голос был низким, с лёгкой хрипотцой — мужской, спокойный, почти ласковый. И от этой ласковости кровь стыла в жилах. Гермиона сжала челюсть так, что зубы скрипнули. Внутри — страх, злость, ненависть, всё смешалось в единый, невыносимый клубок, который душил, не давал дышать. Но она не отвела взгляд. Смотрела на тень, которая пряталась в капюшоне, пытаясь разглядеть хоть что-то — черты лица, шрамы, татуировки. Ничего. — Кто вы? — спросила она, и голос дрогнул, хотя она запретила себе это. — Человек, который хочет, чтобы вы узнали правду, — ответила тень, и в голосе послышалась улыбка. Тонкая, едва заметная — только уголки губ дрогнули. Но в этой улыбке читалось всё: предвкушение, холод, жестокость. — Правду о нём. О себе. О том, что вы носите внутри. Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле. — Кто вы? — повторила она, и в голосе появилась сталь — та самая, которой она крушила проклятия и спорила с начальством до хрипоты. — Скоро узнаете, — ответила тень, и голос стал тише, мягче, почти интимным. — Всему своё время. А пока... отдыхайте, мисс Грейнджер. Скоро начнётся самое интересное. Тень шагнула в темноту — и исчезла. Растворилась, как дым, как сон, как кошмар, который не закончился, а только начался. Гермиона осталась одна. Привязанная. Ослабленная. В подвале, где пахло сыростью и полынью. И где где-то в темноте прятался тот, кто знал её тайны. Кто он? Что ему нужно? И при чём здесь Драко? Она не знала ответов. Но знала одно — это только начало. А в это время в особняке, где пахло полынью и горечью, тень сидела в кресле, крутила в пальцах бокал с тёмной жидкостью и улыбалась. Тень знала, что Драко уже всё знает. Что его люди — четыре трупа в переулке — нашли. Что он в ярости. Что он рванёт на поиски, перевернёт Лондон, поднимет на уши все кланы. И ничего не найдёт. Потому что ты — призрак. Тень. Тот, кто умнее, хитрее, терпеливее. Тень сделала глоток, поставила бокал на стол. На столе, рядом с бокалом, лежала фотография. Гермиона. Та самая, из досье, где она смеётся, запрокинув голову, после тренировки. — Игра только начинается, Малфой, — прошептала тень, и в голосе зазвучала та самая, древняя ненависть, которая ждала своего часа десятилетиями. — Игра только начинается.