Глава 24. Улыбочку

Сколько прошло времени? Гермиона не знала. Не могла понять. Не пыталась. Время здесь потеряло смысл — рассыпалось, растворилось, превратилось в липкую, тягучую субстанцию, которая текла сквозь пальцы, не оставляя следа. Может, час. Может, день. Может, неделя. Она не чувствовала ничего — ни голода, ни жажды, ни усталости. Только пустоту. То, что вливали в неё через капельницу — мутная, голубоватая жидкость, которая пузырилась в тонкой пластиковой трубке, — блокировало всё. Мысли. Магию. Ощущения. Она лежала на холодном бетонном полу, свернувшись в позе эмбриона, и смотрела в потолок. Грязный, в трещинах, с подтёками сырости и плесени. В одном месте, прямо над её головой, откололся кусок штукатурки, обнажив тёмную, прогнившую древесину. Интересно, — подумала она отстранённо, без эмоций, — сколько лет этому зданию? Сто? Двести? Кто строил эти стены? Кто жил здесь до того, как это место превратилось в тюрьму? Странные мысли для человека, которого похитили, связали и накачали наркотиками. Но она не боялась. Не злилась. Даже не удивлялась. Всё это было где-то далеко — за толстым слоем ваты, которая забила уши, залепила глаза, заткнула рот. Ты просто овощ, Грейнджер. Лежишь на полу. Смотришь в потолок. Ждёшь. Чего? Она не знала. Взгляд был пустым. Сквозь стены, сквозь потолок, сквозь время. Она смотрела на мир из-под воды — мутно, расплывчато, нереально. Где-то там, наверху, была жизнь, были люди, был он. Но это всё казалось чужим, далёким, почти несуществующим. Драко. Имя всплыло откуда-то из глубины — тёплое, живое, настоящее. Она попыталась ухватиться за него, но мысль растаяла, как дым, как сон, как воспоминание о том, чего не было. Она снова смотрела в потолок. В углу камеры, в тени, неподвижно стояла фигура. Теодор Нотт наблюдал. Он стоял, прислонившись плечом к сырой стене, скрестив руки на груди, и смотрел на девушку, которая лежала на бетонном полу, свернувшись калачиком, с пустыми глазами, устремлёнными в никуда. Взгляд — сквозь. Сквозь стены, сквозь время, сквозь него. На его губах застыла улыбка — тонкая, едва заметная, та, которая не предвещала ничего хорошего. В ней не было радости. Не было торжества. Только холодное, мрачное удовлетворение человека, который смотрит, как его план медленно, но верно воплощается в жизнь. Свет гаснет в её глазах. Он видел это. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Зелье делало своё дело — медленно, но неумолимо. Сначала ушла магия. Потом — эмоции. Потом — мысли. Ещё немного — и от неё останется только оболочка. Пустая. Бесполезная. Готовая к тому, чтобы её выбросили, как использованный материал. Но он не торопился. Теодор хотел насладиться этим сполна. Каждым мгновением её страдания. Каждой секундой, когда она не понимала, где находится, что с ней происходит, кто она такая. Это было почти искусство — ломать человека, не прикасаясь к нему. Разбирать на части, не оставляя следов. Уничтожать душу, сохраняя тело. Медленно. С наслаждением. Он вспомнил, как всё начиналось. Не с этого подвала. Не с этой девушки. Гораздо раньше. Десятилетия назад. Когда он был ещё ребёнком — голодным, злым, брошенным на произвол судьбы в магическом приюте, где детей не любили, не жалели, не ждали. Где каждый был сам за себя. Где слабые умирали, а сильные выживали, теряя по пути всё, что делало их людьми. Он выжил. Восемнадцать лет он не знал, кто он, откуда, какие силы текут в его крови. Только смутные воспоминания о людях в длинных мантиях, которые приходили и уходили, не оставляя следов. Он искал. Рылся в архивах, выуживал крупицы информации, которые другие выбросили бы как мусор. И нашёл. Кланы. Те, кто правил тенями. Те, кто решал, кому жить, а кому умирать. Те, кого его предки когда-то считали равными. А потом пришли Малфои. Дед Драко. Тот, кто развязал войну. Тот, кто уничтожил конклав его семьи дотла. Он узнал правду — не из книг, из уст выживших. Тех, кто прятался по подвалам, менял имена, бежал из страны, лишь бы спасти свои жизни. Старики с пустыми глазами рассказывали о пожаре, который выжег их поместье дотла. О детях, которых убивали во сне, потому что они могли вырасти и отомстить. О женщинах, которых насиловали и бросали умирать в канавах, чтобы другие боялись. Малфои. Клан Дракона. И тогда он узнал своё настоящее имя. Не Нотт — это была фальшивка, которую он взял, когда втирался в доверие, когда строил свою новую личность, когда готовил почву для мести. Нотты были старым, уважаемым родом, и эта фамилия открывала двери, давала доступ, не вызывала подозрений. Идеальная маскировка для того, кто прячет лицо, имя, душу. Его настоящая фамилия была другой. Старой. Забытой. Вычеркнутой из всех архивов, которые контролировали Малфои. Корвин Вейлмор. Ненависть родилась не сразу. Сначала — пустота. Потом — холод. Потом — огонь, который разгорался с каждым годом, с каждым днём, с каждым часом. Он поклялся уничтожить их. Всех. До последнего. Не просто отомстить — стереть память о них с лица земли. Конклава его предков больше нет. Но будет империя. Его империя. Без фальшивых имён, без масок, без тени. Он втёрся в доверие. Медленно, терпеливо, как паук, который плетёт паутину, не торопясь, зная, что жертва придёт сама. Улыбался, когда нужно было улыбаться. Молчал, когда нужно было молчать. Кланялся, когда нужно было кланяться. Принял метку — на его руке горел тот же символ, что и у Драко. Дракон, кусающий хвост. Но он знал секреты, которые не знали другие. Способы обходить преданность клану. Зелья, которые делали его невидимым для магии печатей верности. Ритуалы, передававшиеся в его семье поколениями, которые Малфои считали утерянными. Он принимал противоядие годами, задолго до того, как на него наложили печати. Никто не знал. Никто не догадывался. Он был призраком среди живых. Невидимкой. Тем, кто бьёт из тени, когда жертва расслаблена. И теперь — финал. Он уничтожит их. Уничтожит всех. Драко — за то, что посмел родиться Малфоем, за то, что носит кровь убийц, за то, что стал сильнее, чем ему было позволено. Гермиону — за то, что стала его слабостью, за то, что оказалась в нужном месте в нужное время, за то, что её тело стало сосудом для метки. Кланы — за то, что веками душили его семью, отнимали земли, деньги, власть. Месть. Не просто месть. Очищение. Возмездие, которое ждало десятилетиями. Теодор тихо подошёл к телу девушки. Она лежала, не двигаясь, глядя в потолок, в ту самую трещину, которую он заметил ещё в первый день. Глаза — открытые, но пустые. Рот — приоткрыт, из уголка губы тянулась вязкая слюна, блестящая в тусклом свете лампы. Она была похожа на куклу — ту, которую сломали, сломали, но ещё не выбросили. Он щёлкнул пальцами. Дверь скрипнула — старые, ржавые петли застонали, как живые. В камеру вошли двое. Его подчинённые. Тени. Молчаливые, безликие, послушные. Они не задавали вопросов. Не смотрели в глаза. Просто делали то, что им приказывали. — Поднимите её, — сказал Теодор, и голос его был тихим, почти ласковым. Они подхватили Гермиону под руки — грубо, небрежно, как мешок с картошкой, — и усадили на стул. Деревянный, шаткий, с отломанной спинкой. Она даже не охнула. Голова безвольно запрокинулась, руки свесились по бокам. Она выглядела паршиво. Бледная, как смерть. Под глазами — синяки, тёмные, глубокие, как провалы. Губы — серые, потрескавшиеся. Следы от капельницы на руках — воспалённые, красные, с синяками вокруг. Почти готова. Ещё немного — и можно начинать. Теодор подошёл ближе, осмотрел её. Внимательно. Придирчиво. Как ювелир рассматривает бриллиант, который собирается вставить в оправу. Задержался взглядом на её лице — впалые щёки, бескровные губы, пустые глаза, которые смотрели сквозь него, не узнавая, не понимая, не боясь. — Отлично, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось удовлетворение. Он резко выдернул трубки из её рук. Пластырь оторвался с мясом — на коже остались красные, воспалённые следы. Гермиона даже не вздрогнула. Просто продолжала смотреть в пустоту, чуть покачиваясь на стуле, как марионетка, у которой обрезали нитки. Совсем овощ. Ни боли. Ни страха. Ничего. Он взял её за волосы — крепко, почти жестоко, сжал пряди в кулаке, дёрнул вверх, запрокидывая голову. Она не застонала. Не попыталась вырваться. Глаза — всё так же пустые, смотрели в потолок, в ту самую трещину, которая, казалось, с каждым днём становилась всё больше. — Смотри на меня, — приказал он, но она не услышала. Или услышала, но не поняла. Он приблизился к её уху, прошептал что-то — тихо, почти ласково. Слова были старыми, древними, на языке, который умер сотни лет назад. Проклятие. Не смертельное — нет. То, которое оставляет человека в живых, но выжигает всё, что делает его человеком. Гермиона не разобрала слов. Только почувствовала, как по телу пробежал холод — чужой, липкий, враждебный. А потом — ничего. Снова пустота. Теодор схватил её за подбородок — крепко, сжал пальцами так, что они побелели. Имитируя мимику улыбки, заставил её губы растянуться в неестественной, страшной гримасе. — Улыбочку, — прошептал он. Щёлкнул фотоаппарат. Звук был резким, металлическим, неестественным в этой тишине. Вспышка на секунду ослепила камеру, выхватив из темноты её лицо — пустые глаза, серые губы, насильственную улыбку, которая не касалась ничего. — Драко любит твои фотографии, — сказал Теодор, отпуская её подбородок и отступая на шаг. — Думаю, эта ему тоже понравится. Он повернулся к своим людям, кивнул в сторону стула, на котором сидела Гермиона, раскачиваясь, как маятник. — Свяжите её, — приказал он. — Крепко. И когда придёт в себя — сообщите мне. Подчинённые кивнули, бесшумно принялись за работу. Грубая верёвка — не магическая, магловская, которую не разорвать заклинанием, — впилась в её запястья, лодыжки, талию. Она даже не дёрнулась. Просто продолжала смотреть в пустоту, раскачиваясь, как кукла. Теодор вышел из камеры. Трубка фотоаппарата была тёплой в его руках — только что использованная, ещё хранящая отголоски вспышки. Он покрутил её в пальцах, разглядывая маленький экран. Фотография была идеальной. Она передаст всё, что нужно. Страх. Беспомощность. Отчаяние, которое даже не осознаётся. Он улыбался. Предвкушал. О, как он жалел, что не может лицезреть лицо Драко Малфоя в тот момент, когда конверт попадёт ему в руки. Этот холодный, непроницаемый аристократ, который никогда не показывал эмоций, который годами строил из себя того, кем не являлся, — сейчас он будет смотреть на фотографию своей девушки. Связанной. Сломленной. Умирающей. Как же он будет выглядеть? Разбитым? Беспомощным? На грани безумия? Теодор надеялся на последнее. Безумный враг — опасный враг. Безумный враг совершает ошибки, которые можно использовать. А Теодор умел использовать любые ошибки. Оставалось только заманить его в ловушку. Он спустился по лестнице — старой, скрипучей, с прогнившими ступенями, которые прогибались под его весом. Поднялся в свой кабинет — если это можно было назвать кабинетом: комната, заваленная древними фолиантами, картами, схемами. Здесь пахло пылью, временем и тысячей чужих тайн. Сел в кресло, положил ноги на стол, откинулся на спинку. В руке — телефон. Дорогой, защищённый, который невозможно отследить. Он набрал короткое сообщение, даже не задумываясь. «Доставка. Адресат: Д.М. Содержимое: конфиденциально». Отправил. Телефон убрал в карман, закрыл глаза. Скоро всё закончится. Война — затишье — мир. И на этом пепелище я построю новую империю. Свою. Без Малфоев. Без кланов. Без дурацких правил, которые придумали мертвецы. Он усмехнулся, представив лицо Драко. Ту самую маску, которая так долго бесила его. Холодную. Непробиваемую. Напоминающую о том, что он никогда не будет на равных. Что он — всего лишь тень, которую терпят, но не принимают. Скоро. Очень скоро. Тем временем в переулке, где утром нашли четыре трупа, суетились люди в форме авроров. Гарри Поттер стоял в центре, заложив руки за спину, и смотрел на тела, которые укрывали чёрными плёнками. Четверо мужчин. Профессионально убиты. Без свидетелей, без улик, без магии. — Ничего, — сказал криминалист, поднимаясь с колен. — Ни отпечатков, ни магических сигнатур, ничего. — Как это — ничего? — Гарри нахмурился. — Четыре трупа в центре Лондона, а у нас ничего? — Работа профессионалов, — пожал плечами криминалист. — Такие не оставляют следов. Гарри провёл рукой по лицу, чувствуя, как в висках пульсирует боль. Он не спал уже вторую ночь — сначала разгром лабораторий, теперь это. Казалось, мир сошёл с ума. Где Гермиона? Мысль мелькнула и пропала. Он знал, что подруга на больничном, что она восстанавливается после того происшествия в Шотландии. Он собирался позвонить ей позже, когда разгребёт это дерьмо. Он не знал, что она в опасности. Не знал, что её похитили. Не знал, что её жизнь висит на волоске. Он просто не помнил. И это было самое страшное. Особняк Малфоя. Кабинет. Драко сидел в кресле, сжимая в руке пустой бокал из-под виски, и смотрел на огонь. Камин горел — жарко, ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени. Но он не чувствовал тепла. Только пустоту. Дверь открылась без стука. Марк вошёл, держа в руках белый конверт. Обычный. Без магии, без рун, без защитных печатей. Бумажный, с адресом, написанным изящным, каллиграфическим почерком, который Драко уже узнал. — Хозяин, — сказал Марк, протягивая конверт. — Это только что доставили. Курьер — обычный магловский парень. Ничего не помнит. Просто попросили передать. Драко взял конверт, не глядя на Марка. Пальцы дрожали — он не мог это контролировать. — Уйди, — приказал он. Голос был глухим, чужим. Марк кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Драко остался один. Конверт был лёгким, почти невесомым. Он держал его в руках, сжимал, разглядывал, боялся открыть. Потому что знал — там нет ничего хорошего. Внутри — тьма. И он шагнёт в неё с открытыми глазами. Он разорвал конверт. Фотография выпала на стол — глянцевая, яркая, с неестественным блеском. Гермиона. Связанная. Бледная. С пустыми глазами, устремлёнными в пустоту. С насильственной улыбкой на серых, потрескавшихся губах. И рука. Чужая рука, сжимающая её подбородок. Длинные, холёные пальцы. Белые, как мел. Кожа, которая не видела солнца годами. Драко сжал фотографию так, что края впились в ладони. Смотрел на это лицо — её лицо, которое он целовал, которым любовался, которое считал самым прекрасным в мире. И не узнавал. Потому что там, на этом фото, не было её. Только оболочка. Только кукла. Только то, что остаётся, когда из человека вынимают душу. Внутри — тишина. Не ярость, не паника, не страх. Тишина. Та, которая бывает перед самым страшным боем. Когда уже нечего терять. Когда остаётся только идти вперёд и убивать. Я найду тебя. Он поднёс фотографию к огню, посмотрел, как пламя лижет край, как скручивается бумага, как исчезает её лицо. Я вытащу тебя. Пепел упал на каменный пол, рассыпался, исчез. А потом я убью его. Он повернулся к Марку, который ждал за дверью, не решаясь войти без приказа. — Собери всех, — сказал Драко, и голос его был спокоен. Абсолютно. Как у человека, который принял решение. — Мы идём на войну.