Глава 25. Слабость

Особняк Малфоя никогда не видел такой суеты. Люди сновали по коридорам — быстрые, молчаливые, сосредоточенные. В воздухе пахло магией, металлом и той особой, липкой тревогой, которая появляется перед бурей. Марк раздавал приказы, не повышая голоса, но каждое его слово падало, как камень в воду, расходясь кругами, захватывая всё новые и новые уровни этой гигантской машины, которую Драко называл своей империей. — Перекрыть вокзалы. Порталы — под контроль. Камины — только с нашего разрешения. Точки аппарации — под колпак. — Марк говорил ровно, без эмоций, как диктор, читающий новости, которые его не касаются. — Если кто-то попытается покинуть город без нашего ведома — брать живыми. Допрос. Любой ценой. — Понял, — ответил один из подчинённых, разворачиваясь и исчезая в тени коридора. — Лондон в кольце, — сказал Марк, когда они остались вдвоём. — Никто не войдёт и не выйдет без нашего ведома. Драко сидел в кресле, сжимая в пальцах пустой бокал. Он не пил — просто держал, чувствуя холод стекла, и смотрел на огонь. Камин горел — жарко, ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени. Но он не чувствовал тепла. Только пустоту. — Хозяин, — Марк помялся, подбирая слова. — Мои люди прочёсывают город. Но Лондон большой. Если они хорошо спрятались... — Ищите, — перебил Драко, и голос его был спокоен. Абсолютно. Как у человека, который принял решение и не собирается отступать. — Переройте каждый дом. Каждый подвал. Каждый чердак. Я хочу, чтобы она была найдена. Живой. — Будет сделано, хозяин. Марк вышел. Драко остался один. Он поставил бокал на стол, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Голова гудела — от недосыпа, от напряжения, от того, что он не мог быть в двух местах одновременно. Внутри — там, где обычно было пусто и холодно, — пульсировала тревога. Липкая, горячая, невыносимая. Где ты? Он не знал. Не мог знать. И это сводило с ума. Мысли холодно. Паника — враг. Паника убивает. Он открыл глаза, посмотрел на стол. Разгромленный кабинет уже привели в порядок — люди Марка работали быстро, молча, профессионально. Новое кресло, новый стол, новые бокалы. Всё как прежде. Ничего не напоминало о том, что несколько часов назад он крушил здесь всё в припадке ярости. Кроме фотографии. Она лежала в верхнем ящике стола — немного обгоревшая, но не выброшенная. Он не смог уничтожить её до конца. Только спрятал, запер, закрыл от чужих глаз. Слабость. Он знал это. И не мог ничего с этим сделать. Архив кланов находился глубоко под особняком — туда, где магия чувствовалась иначе: древнее, тяжелее, почти осязаемо. Каменные стены хранили тепло веков. В воздухе пахло пергаментом, чернилами и чем-то сладковатым — возможно, бальзамирующими составами, которыми пропитывали древние свитки, чтобы они не рассыпались в прах. Драко спустился по узкой винтовой лестнице, освещая себе путь палочкой. Ступени были каменными, стёртыми до блеска — по ним ходили поколения Малфоев, поколения глав клана Дракона, поколения тех, кто хранил тайны, которые не должны были увидеть свет. Он вошёл в круглую комнату с высоким сводчатым потолком. Полки уходили вверх, насколько хватало взгляда — терялись в темноте, где магические светильники зажигались только тогда, когда в них была необходимость. Тысячи книг. Тысячи свитков. Тысячи ответов, которые он никогда не искал — потому что не было нужды. Теперь — искал. Драко начал с того, что знал. Нотты. Древний род. Их предки входили в конклав Дракона ещё до того, как его дед занял трон. Верные. Надёжные. Преданные. Или только казались? Он перерыл полку за полкой, поднимая фолианты, которые не трогали годами. Пыль поднималась облаками, оседала на плечах, на лице, на руках. Он не замечал. Листал страницы — быстро, жадно, выхватывая глазами имена, даты, события. Каждое упоминание о Ноттах — каждая запись о их верности, о их преданности, о их крови, пролитой за клан Дракона. Ничего. Ни одного намёка на предательство. Ни одной тени, которая могла бы указать на то, что Теодор — не тот, за кого себя выдаёт. Как ты это сделал? Драко отбросил очередной фолиант, провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на Нотта — на себя. На свою слепоту. На то, что не заметил, не понял, не успел. Ты верил ему. Доверял. Считал чуть ли не единственным, кто не предаст. А он вращался в твоём ближайшем круге годами. Смотрел в глаза. Улыбался. Кланялся. И ждал. Он подошёл к дальней стене, к секции, которая была запечатана древней магией. Руны — старые, почти забытые, — мерцали тусклым золотым светом, предупреждая: «Не входить. Не для чужих глаз. Только по праву крови». Драко провёл рукой по печати. Магия признала его — зашипела, замерцала, исчезла. Только для главы клана. Он вошёл. Здесь пахло по-другому. Не пылью и временем — горечью. Чем-то древним, почти забытым, тем, что лучше не тревожить. Фолианты были чёрными — кожаные переплёты, потускневшие от времени, с металлическими уголками, которые не поддавались коррозии. На корешках — символы, которые он не сразу узнал. Те, которые были вычеркнуты из истории. Те, которые его дед приказал забыть. Он взял первый, открыл. Кланы, которых больше нет. Дома, которые стёрли с лица земли. Конклавы, которые пали в войнах, интригах, предательствах. Он листал — медленно, вчитываясь в каждую строчку, в каждое имя, в каждую дату. Войны, которые велись за земли, за власть, за право носить метку Верховного. Интриги, которые плелись годами, десятилетиями, поколениями. Предательства, которые уничтожали семьи за одну ночь. И везде — Малфои. Дед, который не знал пощады. Отец, который учил его, что слабость — это смерть. Он сам, который продолжал их дело, не задавая вопросов, не сомневаясь, не оглядываясь. Сколько врагов мы вырастили на этой крови? Сколько тех, кто ждёт своего часа, копит ненависть, растит детей, внуков, правнуков, чтобы однажды уничтожить нас? Змеи. Блэквуды. Он узнал символ — тот самый, который видел на шее Элеоноры. Змея, кусающая свой хвост. Она носила его как ожерелье — гордо, открыто, не скрывая. Но в этом фолианте было другое. История. Настоящая. Та, которую не рассказывают чужакам. Блэквуды пришли из другого клана. Того, который его дед уничтожил шестьдесят лет назад. Выжег дотла. Сжёг поместья, убил мужчин, женщин, детей. Оставил только пепел и воспоминания, которые лучше забыть. Драко перелистнул страницу. Схемы. Карты. Имена. Даты. Война, которую дед выиграл, но не смог закончить. Выжившие разбежались, спрятались, затаились. Некоторые — приняли метку Дракона, присягнули на верность, вошли в его клан. Как Блэквуды. Он перевернул ещё одну страницу — и замер. Список выживших. Тех, кто избежал резни. Тех, кто сменил имена, сжёг документы, исчез из всех архивов, которые контролировали Малфои. Имена, которые ничего ему не говорили. Фамилии, которые он не узнавал. Ноттов среди них не было. Ни одного совпадения. Ни одной зацепки. Ни одной улики. Но чутьё — то самое, которое спасало ему жизнь годами, которое подсказывало, когда враг рядом, даже если все доказательства говорили об обратном, — кричало: «Копай дальше. Ты что-то упускаешь». Он перерыл фолианты, поднимая один за другим, выискивая хоть что-то, что могло бы связать Теодора с теми, кого уничтожил его дед. Ничего. Драко откинулся на спинку кресла, которое стояло здесь, в этой пыльной комнате, годами ожидая, когда его хозяин вспомнит о нём. Провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Как они обходят печати верности? Это было невозможно. Древняя магия, скреплённая кровью, клятвами, магией предков. Те, кто носил метку, не могли предать клан. Физически — не могли. Даже если очень хотели. Даже если их пытали. Даже если им угрожали смертью. Или возможно? Вопрос сверлил мозг, не давал сосредоточиться, заставлял снова и снова возвращаться к одним и тем же записям, выискивая то, чего не мог найти. Блэквуды. Они прошли печати верности. Но если они — из уничтоженного клана, если их настоящая верность — не Дракону, а тем, кто погиб, как они могли сохранить свою тайну? Ответа не было. И это бесило больше всего. Время тянулось медленно — вязко, липко, как патока. Драко не замечал, как часы сменяют друг друга, как за окнами темнеет, как зажигаются огни Лондона, равнодушные, прекрасные, чужие. Он не ел, не пил, не отвечал на звонки — только читал, искал, сравнивал. Нотты. Блэквуды. Другие. Все, кто пришёл из уничтоженных кланов, все, кто выжил, спрятался, затаился. Информация складывалась в картину — мозаику, которую он собирал годами, не зная, что собирает. Война, которую дед выиграл, но не смог закончить. Враги, которые не умерли — только затаились, ждали, растили детей, внуков, правнуков. И передавали им ненависть, как драгоценность, как реликвию, как священный долг. Месть. Не просто месть — возмездие. И Теодор Нотт, который втёрся в доверие, принял метку, делал вид, что предан. А сам готовил почву для уничтожения. Годами. Десятилетиями. Сколько ему понадобилось времени, чтобы подобраться так близко? Десять лет? Пятнадцать? Дверь открылась без стука. — Хозяин, — Марк вошёл, держа в руках стопку пергаментов, исписанных мелким, убористым почерком. — Вы должны это увидеть. Драко поднял голову. В его серых глазах полыхнул холодный, липкий огонь. — Говори. — Я раскопал архивы. Те, что не трогали десятилетиями. Те, что ваш дед приказал уничтожить. — Марк положил пергаменты на стол, развернул самый старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. — Нотты — не их настоящая фамилия. Они взяли её, когда входили в клан Дракона. Чтобы скрыть своё прошлое. Чтобы забыть, кем были раньше. — Кем они были? — спросил Драко, и голос его стал тише, опаснее. — Их настоящий род... — Марк замолчал, подбирая слова. — Их уничтожил ваш дед. Шестьдесят лет назад. Выжгли дотла. Не осталось ни поместий, ни земель, ни записей. Только горстка выживших, которые разбежались по миру, прячась, меняя имена, спасая свои жизни. — Настоящее имя? — Драко сжал кулаки так, что костяшки побелели. — В документах оно не указано. — Марк покачал головой. — Те, кто выжил, делали всё, чтобы их нельзя было найти. Но я нашёл кое-что другое. Блэквуды. Они помогали им прятаться. Укрывали выживших в своих поместьях, давали новые имена, документы, магическую защиту. Они знали, кто такой Теодор на самом деле. Знали с самого начала. Драко медленно поднялся. Кровь пульсировала в висках, ярость закипала в груди, требовала выхода, крика, крови. Блэквуды. Элеонора. Та, что смотрела на него ледяными глазами на собраниях кланов. Та, что задавала неудобные вопросы. Та, что всегда знала больше, чем говорила. — Она знала, — сказал Драко, и голос его был глухим, чужим. — Она знала, кто он. Знала, что он замышляет. Может быть, даже помогала. — Возможно, хозяин, — кивнул Марк. — Но доказательств у нас нет. Только косвенные улики, которые можно истолковать как угодно. — Мне не нужны доказательства, — отрезал Драко. — Мне нужна она. Живой. Он замолчал, сжал кулаки, провёл рукой по лицу. Ненависть, которую передают поколениями. Месть, которая ждёт десятилетиями. И Теодор — тот, кто вырос в этой ненависти, впитал её с молоком матери, с дыханием отца, с кровью предков. Он ждал своего часа. И дождался. — Он обманул меня, — сказал Драко, и в его голосе впервые зазвучало что-то живое — боль, сожаление, злость на себя. — Всё, что он говорил о ритуале передачи метки — ложь. Её нельзя передать. Она запечатывается на носителе навсегда. Я проверил по старым фолиантам. Никакого бракосочетания, никакой передачи. Только смерть. — Значит, он заманивал вас в ловушку, — тихо сказал Марк. — Да. И я как идиот поверил. Шагнул в капкан с открытыми глазами. Позволил себя обмануть, использовать, уничтожить. — Драко усмехнулся — криво, зло, без веселья. — Он сделал так, чтобы Гермиона оказалась в Зале Присяги. Он подстроил, чтобы метка перешла на неё. И он придумал фальшивый ритуал передачи, чтобы я попался в ловушку. А я... я повелся. Как последний дурак. Марк молчал. Он знал, что сейчас не время для вопросов. — Найди мне его, — сказал Драко, и голос его был спокоен. Абсолютно. Как у человека, который принял решение и не собирается отступать. — Переверни всё. Подними на уши всех, кого знаешь. Я хочу, чтобы он был найден. Живым. Я хочу сам с ним поговорить. — Будет сделано, хозяин. Марк вышел. Драко остался один. Он смотрел на огонь, на пламя, которое плясало в камине, и думал о ней. О её улыбке, о её смехе, о том, как она сказала «я никуда не уйду». О том, что он обещал защищать её — и не смог. Если с ней что-то случится... Он не закончил мысль. Потому что ответ был слишком страшным. Она умрёт. И я умру следом. Не только из-за метки. Слабость. Она — моя слабость. И я ничего не могу с этим сделать. Тем временем в подвале Гермиона медленно приходила в себя. Сознание возвращалось рывками — как старая радиостанция, которая ловит сигнал сквозь помехи. Обрывки мыслей, ощущений, воспоминаний. Тьма. Холод. Слабость, которая сковала тело, не давала пошевелиться, открыть глаза, позвать на помощь. Где я? Что со мной? Сколько прошло времени? Вопросов было больше, чем ответов. Она лежала на бетонном полу, свернувшись калачиком, чувствуя, как холод проникает в кости, как тело ломит от долгого лежания, как голова гудит — тупо, тяжело, как после самой жестокой тренировки. Зелье. Они вливали в меня зелье. Подавляющее магию, мысли, волю. Она открыла глаза. Тусклый, люминесцентный свет ударил по глазам, заставил зажмуриться, зашипеть от боли. Комната — каменный мешок, грязные стены, бетонный пол, железная дверь. Тюрьма. Меня похитили. Мысли путались, но одна была яснее ясного. Это не случайность. Меня выбрали специально. Я им нужна. Зачем? Она не знала. Но начинала догадываться. Драко. Его имя всплыло из глубины — тёплое, живое, настоящее. Она попыталась ухватиться за него, но мысль растаяла, как дым, как сон, как воспоминание о том, чего не было. Метка она чувствовала её — ту, что пульсировала под левым ребром, даже сейчас, ослабленная, опустошённая, почти сломленная. Метка защищала её — помогала восстанавливаться быстрее, чем восстанавливался бы обычный волшебник. Древняя магия, которая не спрашивала разрешения, не ждала благодарности. Просто делала то, для чего была создана. Она попыталась пошевелиться — и почувствовала, как верёвки впиваются в запястья, лодыжки, талию. Грубые, магловские, не поддающиеся магии. Связана. Как животное. Как вещь. Внутри закипала злость — глухая, злая, бессильная. Не на похитителей — на себя. На свою слабость, на то, что не смогла защититься, не смогла убежать, не смогла предотвратить. Ты сильнее этого, Грейнджер. Ты пережила артефакты, которые убивали людей. Ты переживёшь и это. Она сжала зубы, заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Червячок сомнения медленно заползал в сознание. А что, если это Драко? Что, если он — часть этого плана? Что, если всё, что между ними было — ложь, игра, способ заманить её в ловушку? Она отогнала эти мысли. Не сейчас. Не тогда, когда не знала правды. Дверь скрипнула — старые, ржавые петли застонали, как живые. В камеру вошёл человек. Высокий, худой, одетый в длинную чёрную мантию, которая скрывала фигуру, не оставляя силуэта. Лица не разглядеть — капюшон натянут низко, скрывая глаза, нос, губы. Только руки. Белые, длинные, холёные — пальцы пианиста, хирурга, убийцы. В руке — флакон с мутной голубоватой жидкостью. Гермиона смотрела на него, и внутри — там, где метка пульсировала в такт сердцу, — разрастался страх. Липкий, животный, неконтролируемый. — Кто вы? — спросила она, и голос дрогнул, хотя она запретила себе это. — Что вам от меня нужно? Он не ответил сразу. Подошёл ближе, остановился в шаге от неё, склонил голову набок, рассматривая, как рассматривают новую, незнакомую игрушку. — Я хочу тебе помочь, — сказал он, и голос был низким, с лёгкой хрипотцой, почти ласковым. И от этой ласковости кровь стыла в жилах. — Хочу, чтобы ты вспомнила. Он потряс флаконом перед её глазами. Жидкость пузырилась, переливалась, как живая. — Что это? — спросила она. — Антидот, — ответил он, и в его голосе послышалась улыбка. — То, что вернёт тебе память. То, что твой дорогой Драко у тебя украл. Сердце пропустило удар. — Что ты сказал? — прошептала она. — Ты не помнишь, — он наклонился ближе, так близко, что она почувствовала запах полыни и чего-то сладкого, приторного. — Совсем не помнишь? Ту ночь в Зале Присяги? Как ты упала в ловушку? Как он стоял над тобой и приказывал влить в тебя зелье, чтобы ты забыла? Гермиона смотрела на него, не веря. Внутри всё переворачивалось — страх, ярость, растерянность. — Ты врёшь, — выдохнула она. — Проверим? — Он поднёс флакон к её губам. — Выпей. И узнаешь правду. Она хотела отвернуться, но он схватил её за подбородок — крепко, почти жестоко, сжал пальцами так, что они побелели, заставил открыть рот. Она попыталась вырваться — бесполезно. Слабость сковала тело, верёвки впились в запястья, не давая двинуться. Жидкость потекла по горлу — холодная, тягучая, с привкусом полыни и горечи. Мир поплыл, завертелся, рассыпался на тысячи осколков. Вспомни, — прошептал чей-то голос. — Вспомни всё. Она потеряла сознание. Теодор смотрел на неё сверху вниз, на её лицо — бледное, с пустыми глазами, которые смотрели сквозь него, не видя, не понимая, не боясь. Воспоминания возвращались. Он видел это — как дёргаются её веки, как вздрагивают пальцы, как губы шевелятся, беззвучно произнося чьи-то имена. Та ночь. Зал Присяги. Золотой свет. Метка. Она вспоминала. Всё. До последнего момента. Как Драко стоял над ней, когда она была связана. Как приказывал влить в неё зелье. Как угрожал вырезать язык, если она хоть что-то вспомнит. Как называл её «библиотечной крысой», которая украла его наследие. Скоро она откроет глаза. Скоро она узнает правду о том, кто он такой на самом деле. О том, что их встреча не была случайной. О том, что Драко Малфой — не тот, за кого себя выдаёт. О том, что их отношения — ложь, игра, способ заманить её в ловушку. И тогда... тогда она станет моим оружием. Он улыбнулся. — Развяжите её, — приказал он. — И бросьте в угол. Пусть лежит. Когда очнётся — позовёте. Подчинённые кивнули, бесшумно перерезали верёвки, подхватили безвольное тело, перенесли в угол комнаты, бросили на грязный бетонный пол. Она не охнула. Не пошевелилась. Просто лежала, свернувшись калачиком, как кукла, у которой обрезали нитки. Теодор вышел из камеры, оставив её одну. В темноте, на холодном бетонном полу, в луже собственной слюны, она лежала, не двигаясь, и где-то глубоко, в той части сознания, которую не могли заблокировать никакие зелья, воспоминания возвращались. Резко. Больно. Неумолимо. Как нож, который вонзается в грудь и поворачивается, медленно, со вкусом, с наслаждением. Скоро она проснётся. И тогда... тогда начнётся самое интересное. А в это время, в нескольких кварталах от особняка Малфоя, в маленькой, уютной квартире на окраине Лондона, Крошка сидел на подоконнике и смотрел в окно. Он ждал. Третий день. Хозяйка не возвращалась. Корм в миске заканчивался, вода в поилке стояла, а её запах — тёплый, знакомый, родной — с каждым часом становился слабее, тоньше, почти неосязаемым. Кот не знал, что такое тревога. Не знал, что такое страх. Но внутри него — там, где у людей бьётся сердце, — пульсировало что-то тёмное, липкое, невыносимое. Он смотрел на дверь. Ждал. Надеялся. И где-то глубоко, в той части его сознания, которая была старше, древнее, чем любое человеческое понимание, он знал: она в беде. И он должен помочь. Но как? Кот не знал. Но знал, что найдёт способ. Он спрыгнул с подоконника, подошёл к двери, поскрёб когтями по дереву. Потом — требовательно мяукнул. Никто не ответил. Никто не услышал. Потом он резко развернулся и побежал в её комнату, запрыгнул на кровать и свернулся калачиком на её подушке, прижался носом к её запаху, который с каждым часом становился слабее, и ждал. В особняке Малфоя Драко стоял у окна, сжимая в руке палочку Гермионы, и смотрел на ночной Лондон. Город внизу сверкал — тысячами огней, тысячами жизней, которые текли своим чередом, не подозревая, что в этом стеклянном кубе, парящем над городом, мужчина с серыми глазами пытается удержать себя на краю пропасти. Где ты? Он не знал. Не мог знать. Но знал, что найдёт. Даже если для этого придётся сжечь весь Лондон дотла.