Глава 26. Пробуждение

Сознание возвращалось медленно — как старая магловская радиостанция, которая ловит сигнал сквозь помехи, обрывками, с хрипом и шипением. Сначала — темнота. Потом — звуки. Капли воды, падающие где-то вдалеке, мерно, равнодушно, как отсчитывающие секунды до конца. Собственное дыхание — хриплое, прерывистое. Сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое. А потом — картинки. Они врывались в сознание, как осколки стекла, — рваные, острые, оставляющие глубокие порезы, из которых сочилась кровь, но не физическая — душевная. Золотой свет. Боль, которая пронзила всё тело, когда руны под ногами вспыхнули и потянулись к ней, обвивая лодыжки, икры, колени, поднимаясь выше, к животу, к груди, к голове. Она кричала — она помнила свой крик, срывающийся, хриплый, как у зверя, попавшего в капкан. А потом — его лицо. Серые глаза. Холодные, пустые, как зимнее небо. Без эмоций, без жалости, без намёка на человечность. Он стоял над ней, когда она была связана, голая, униженная. Он смотрел на неё сверху вниз, как на мебель, как на сломанную куклу, которую можно выбросить, когда надоест. «Какая-то маглорожденная крыса упала в Зал Присяги и обосрала весь ритуал». Его голос — низкий, с хрипотцой, холодный и ровный. Он говорил о ней, как о вещи, как о досадной помехе, как о мусоре, который нужно убрать с глаз долой. «Если ты откажешься, я вырежу тебе язык, Грейнджер. Магически, чтобы ты не истекла кровью. Ты будешь жить долго. Лет пятьдесят. Будешь есть через трубочку, дышать через трубку в горле. Но говорить — никогда». Она помнила его пальцы на своём подбородке — холодные, стальные. Помнила, как он вливал в неё зелье, зажимая нос, чтобы она не могла дышать, заставляя глотать против воли. «Запомни татуировку. Это важно». Она пыталась ухватиться за его образ — запомнить, сохранить, не дать зелью стереть его лицо из памяти. Но тьма накрыла её, и она провалилась в небытие, очнувшись в переулке с разбитой головой и пустотой внутри. Он стёр мою память. Он смотрел, как я умираю от боли, и ему было всё равно. Я была для него — ничто. Просто ошибка. Просто досадное недоразумение. Гермиона открыла глаза. Тусклый люминесцентный свет ударил по зрачкам, заставил зажмуриться, зашипеть от боли. Она лежала на бетонном полу, свернувшись калачиком, чувствуя, как холод проникает в кости, как мышцы сводит от долгого лежания в одной позе, как голова гудит — тупо, тяжело, невыносимо. Верёвок больше не было. Её развязали — или просто бросили, потому что она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Она попыталась сесть — и не смогла. Тело не слушалось, руки дрожали, ноги подкашивались. Только слёзы — горячие, солёные, бесконтрольные — потекли по щекам, обжигая кожу, смешиваясь с грязью и пылью, которые покрывали её лицо. Всё было игрой. Вся его нежность, все его слова, все его обещания. Он притворялся. Он использовал меня. Я для него — просто инструмент. Сосуд для метки, которую он хотел заполучить. А я... я поверила. Я, блядь, поверила ему. Она не знала, сколько лежала так — минуту, час, вечность. Время потеряло смысл, растворилось в той липкой, тягучей боли, которая разъедала её изнутри. Слёзы текли и текли, не останавливаясь, не заканчиваясь — как будто внутри открылся шлюз, и вся горечь, все страхи, все разочарования, которые она копила годами, хлынули наружу. Как я могла быть такой дурой? Как я позволила себе поверить, что он — другой? Он предупреждал меня. Он говорил, что он — чудовище. А я решила, что это просто слова. Что за ними — что-то другое. Что я смогу его изменить. Она усмехнулась — криво, зло, сквозь слёзы. Усмешка вышла горькой, почти безумной. Люди не меняются. Особенно такие, как он. Он — монстр. И монстр всегда останется монстром. Даже если на время притворится человеком. Где-то за дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Кто-то шёл по коридору, не торопясь, как человек, который знает, что добыча никуда не денется. Гермиона заставила себя сесть — медленно, опираясь на стену, чувствуя, как каждый мускул кричит от боли, как голова кружится от слабости. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазывая грязь по лицу, и уставилась на дверь. Она не хотела, чтобы её видели плачущей. Не перед ним. Никогда. Дверь открылась. Нотт вошёл медленно, ступая бесшумно, как тень, и остановился в двух шагах от неё. Гермиона смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри — там, где метка пульсировала под левым ребром, — закипает злость. Глухая. Бессильная. Горячая. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он сделал с ней. За то, что забрал её воспоминания. За то, что превратил её жизнь в ад. За то, что заставил её поверить в ложь. Ты не должна была верить ему. Ты знала, чувствовала, что он — монстр. Ты знала, чем это закончится. Ты просто не хотела признаваться себе в этом. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Тео, и голос его был низким, почти ласковым. Как у человека, который заботится о близком. И от этой ласковости кровь стыла в жилах. Гермиона не ответила. Только смотрела на него, стиснув зубы так, что челюсть заныла. Он усмехнулся — не обиделся, не разозлился. Просто покачал головой, как будто говорил: «Ну, что с тобой делать?» — Я вижу, память вернулась, — сказал он, и в голосе появилась та самая, тонкая улыбка, которую она не могла видеть, но чувствовала. — Хорошо. Я хотел, чтобы ты знала правду. Всю правду. О том, кто он такой. О том, зачем он появился в твоей жизни. Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отодвинулась к стене, хотя понимала — это бесполезно. Ей некуда бежать. Нечем защищаться. Она была в его власти — полностью, без остатка. — Ты думала, что он полюбил тебя? — продолжил Нотт, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка. — Что ты — особенная? Что он увидел в тебе что-то, чего не видел в других? Он остановился, склонил голову набок, как любопытная птица, рассматривающая добычу перед тем, как клюнуть. — Он увидел в тебе метку, Гермиона. Только метку. Ты была для него — сосудом. Инструментом. Средством для достижения цели. А он — не тот, кто умеет любить. Он умеет только брать. Присваивать. Уничтожать. Гермиона молчала. Её пальцы — грязные, дрожащие — сжались в кулаки. Она хотела сказать что-то — крикнуть, обвинить, плюнуть ему в лицо. Но язык не слушался. Только слёзы — снова, снова, бесконечно — текли по щекам, смешиваясь с грязью. Она ненавидела себя за них. За свою слабость. За то, что не могла сдержать их, как бы ни старалась. — Я хочу, чтобы ты приняла решение, — сказал Нотт, и его голос стал серьёзнее, почти деловитым. — Когда я приведу его сюда, у тебя будет выбор. Ты можешь уйти. Свободно. Никто тебя не тронет. Или... — он замолчал, делая паузу, — ты можешь остаться. И попытаться спасти его. Он наклонился, оказавшись так близко, что она почувствовала запах полыни — горький, приторный, въевшийся в его одежду, в его кожу, в его дыхание. — Но подумай хорошо, — прошептал он, почти интимно. — Он тебя не заслужил. Он использовал тебя, обманул, стёр тебе память. Он причастен к избиению твоего лучшего друга. Он — монстр. И монстры не меняются. Он выпрямился, поправил капюшон, и в его голосе снова появилась та самая, тонкая улыбка. — Я оставлю тебя. Подумай. Время есть, но не много. Он развернулся и вышел из камеры, бесшумно закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна. Она сидела, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрела на железную дверь, которая отделяла её от свободы. Внутри — пустота. Глубокая, выжженная дотла. Ни ненависти, ни любви, ни надежды. Только боль. И воспоминания, которые возвращались снова и снова, как проклятое кино, которое невозможно остановить. Его лицо, когда он вливал в неё зелье. Его голос, когда он угрожал вырезать ей язык. Его холодные глаза, когда он смотрел на неё как на вещь. Я не должна была верить ему. Я знала, чем это закончится. Я просто не хотела признаваться себе в этом. Она закрыла глаза, прижалась затылком к стене и позволила слезам течь снова. Потому что больше не было сил сдерживаться. Потому что больше не было смысла притворяться, что она сильная. Я люблю тебя, Драко. Я люблю тебя, хотя знаю, что ты не заслуживаешь этого. Я люблю тебя, хотя ты сломал меня. Я люблю тебя, хотя ты — чудовище. Но я не знаю, смогу ли я простить тебя. Тем временем в особняке Малфоя Драко стоял у окна, сжимая в руке телефон, и смотрел на ночной Лондон. Город сверкал внизу — тысячами огней, тысячами жизней, которые текли своим чередом, не подозревая, что в этом стеклянном кубе, парящем над городом, мужчина с серыми глазами пытается удержать себя на краю пропасти. Он не знал, сколько прошло времени — час, два, вечность. Не знал, где она. Не знал, жива ли она. Внутри — там, где обычно было пусто и холодно, — пульсировала тревога. Липкая, горячая, невыносимая. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. — Скучаешь по своей игрушке, Малфой? — голос был низким, с лёгкой хрипотцой, почти ласковым. Драко узнал его сразу — узнал бы из тысячи, из миллиона. — Где она? — спросил он, и голос его был ровным, холодным, без единой эмоции. Только сталь. — Координаты я тебе скину, — ответил Нотт, и в его голосе послышалась улыбка. — Только учти — я люблю, когда мои гости приходят без оружия. И без свиты. Приходи один. Иначе... — он замолчал, делая паузу, — твоя девочка умрёт. И умрёт медленно. Сначала — магия. Потом — разум. Потом — тело. Она будет чувствовать каждую секунду. Поверь, я умею делать больно. Драко сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. Внутри закипала ярость — глухая, дикая, готовая смести всё на своём пути. Но он не позволил себе кричать. Не позволил себе угрожать. Только холодный, ровный голос: — Я буду. — Знаю, — ответил Нотт. — Ты ведь у нас такой предсказуемый, когда дело касается твоих слабостей. Жди сообщения. Связь оборвалась. Драко опустил телефон, провёл рукой по лицу, потёр переносицу. В комнату, не постучав, вошёл Блейз. Он слышал разговор — стоял под дверью, ждал, когда всё закончится. — Ты же понимаешь, что это ловушка? — спросил он, и в его голосе слышались усталость и раздражение. — Он ждёт тебя там. Один. Без защиты. Он хочет тебя уничтожить. — Понимаю, — ответил Драко, не оборачиваясь. — И ты всё равно идёшь? — Она там, Блейз. — Драко повернулся к нему, и в его серых глазах полыхнул холодный, липкий огонь. — Она — там. В подвале, в темноте, связанная, накачанная наркотиками. Она думает, что я её предал. Она думает, что я — монстр. И она права. Я — монстр. Но я не могу её бросить. Не сейчас. Не после всего. Блейз посмотрел на друга долгим взглядом. Хотел что-то сказать — возразить, спросить, убедить. Но передумал. — Ты идиот, Малфой, — сказал он вместо этого. — Знаю. Драко подошёл к нему, положил руку на плечо. — Сделай вот что, Блейз. Координаты в любом случае будут неверными — Нотт не дурак. Он отправит меня на ложный след, чтобы я не привёл с собой своих людей. Ты должен проследить за мной, но не вмешиваться, пока я не дам сигнал. Поставь на меня маячок — артефакт слежения. Когда я буду на месте, ты сможешь отследить моё реальное местоположение. И когда я дам отмашку — ты врываешься со всеми, кого сможешь собрать. Блейз кивнул — нехотя, но понимая, что другого выбора нет. — Будет сделано. Через несколько минут Марк прикрепил к Драко маленький артефакт — незаметный, почти невесомый, похожий на пуговицу. Драко застегнул верхнюю пуговицу, поправил воротник. — Я иду, — сказал он. — Не подведи меня. — Вернись живым, — ответил Блейз.  Драко усмехнулся — криво, без веселья, — и вышел из комнаты. Через несколько минут за окном зарычал двигатель джипа, и машина сорвалась с места, исчезая в ночи. В квартире Гермионы было темно и тихо. Крошка сидел на подоконнике, уткнувшись носом в холодное стекло, и смотрел на пустую улицу. Он ждал. Третий день. Корм в миске почти закончился, вода в поилке стояла, а её запах — тёплый, знакомый, родной — с каждым часом становился слабее, тоньше, почти неосязаемым. Кот не знал, что такое тревога. Не знал, что такое страх. Но внутри него — там, где у людей бьётся сердце, — пульсировало что-то тёмное, липкое, невыносимое. Он смотрел на дверь. Ждал. Надеялся. А потом — резко спрыгнул с подоконника, подбежал к двери, заскрёб когтями по дереву. Требовательно. Отчаянно. Никто не ответил. Он зашипел — протяжно, зло, как будто хотел призвать кого-то на помощь. Потом развернулся и побежал в гостиную, где на столе лежал телефон.  Кот понюхал телефон, понюхал экран, и вдруг — прыгнул на стол, наступил на экран. Телефон засветился, зажужжал. Кот не умел читать. Но он знал — это был способ связаться с кем-то, кто может помочь. Он мяукнул — громко, требовательно — и снова прыгнул на стол, пытаясь нажать на экран. Телефон свалился на пол, зажужжал, разбудил того, кто спал у себя в доме на диване. Гарри Поттер открыл глаза и с удивлением уставился на экран, он принял вызов но по ту сторону никто не говорил, только слышно протяжное мяуканье.  — Гермиона? — но ответа не последовало, Гарри почувствовал чувство тревоги. «Какого черта?» — подумал он про себя и схватив палочку, аппарировал. Гарри сидел на кухне  и смотрел на кота, который сидел напротив и сверлил его немигающим взглядом. — Слушай, рыжий, — сказал он. — Я понимаю, что ты волнуешься. Я тоже волнуюсь. Но ты не можешь просто так взять и... ну, я не знаю, привести меня к ней. Это не работает так. Кот чихнул. И потянул его за штанину. Гарри вздохнул и встал. — Ладно, — сказал он, чувствуя себя полным идиотом. — Ладно. Я пойду за тобой. Но если это окажется просто прогулка по городу в поисках кошачьего корма, я тебя запру в клетке. Кот фыркнул и бросился к двери. Они шли по ночному Лондону — мужчина в старой куртке и рыжий кот, который бежал впереди, иногда останавливаясь и оглядываясь, как будто проверяя, идёт ли он за ним. Гарри уже не ругался. Он просто следовал за котом, чувствуя себя полным идиотом, но понимая, что это — единственная зацепка, которая у него есть. Они добрались до старого, заброшенного здания на окраине города, когда Крошка резко остановился, принюхался и бросился вперёд — к решётке, которая вела в подвал. Гарри подошёл ближе, присел на корточки, и удивлённо уставился на решётку — она была не заперта, просто прикрыта, как будто кто-то ждал, что её откроют. — Что тут у нас? — пробормотал он, отодвигая решётку. Кот юркнул вниз, и Гарри, выругавшись, полез следом. Канализационный тоннель пах сыростью и плесенью. Гарри шёл, освещая путь палочкой, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Что-то было не так. Он чувствовал это кожей, как магия, которая витала в воздухе, как чужое присутствие, которое давило на сознание. Кот бежал впереди — уверенно, без колебаний, как будто знал дорогу. И вдруг — остановился. Посмотрел вверх, на решётку, которая вела в подвал. Гарри подошёл, прислушался. И услышал голоса. Её голос. И его. — Я ненавижу тебя, Малфой, — прошептала Гермиона, и голос её дрожал от слёз. — Ты слышишь меня? Я ненавижу тебя. Драко усмехнулся — криво, без веселья. Он лежал на бетонном полу, связанный, ослабленный, с пустыми глазами, которые смотрели в потолок. — Так даже лучше, — ответил он, и голос его был ровным, как будто ему было всё равно. — Зачем ты это сделал? — спросила она, и в её голосе послышалась боль. — Зачем ты играл со мной? Зачем ты притворялся, что я тебе небезразлична? Зачем ты целовал меня, обнимал, говорил, что я — твоя? — Увлёкся игрой, — ответил он, и в его голосе появилась та самая, холодная усмешка. — Ты была интересной целью. Другой. Не такой, как все. Я хотел посмотреть, как далеко ты зайдёшь. Как долго будешь держаться. — Ты — чудовище, — прошептала она. — Знаю. — Ты причастен к избиению Гарри? — Слишком мешался под ногами, — ответил он, и его голос стал жёстче. — Радуйся, что я вообще его не прикончил. Он слишком много знал. Слишком много искал. Я не мог позволить ему уничтожить всё, что я строил. Гермиона отвернулась, уткнулась лицом в колени, и слёзы хлынули снова — горячие, бесконтрольные. Она ненавидела его. Она хотела его ненавидеть. Но внутри, где-то глубоко, там, где метка пульсировала, была только боль. И любовь. Безнадёжная, глупая, бесконечная любовь к чудовищу, которое разбило её сердце. Гарри слушал, сжимая палочку, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Глухая, злая, невыносимая. Это он. Он избил меня. Он стёр мне память. Он втянул Гермиону в это дерьмо. И он — чудовище, которое должно ответить за всё. Он уже хотел вылезти из тоннеля и ворваться в камеру, но внезапно остановил себя и лишь тихое «псс» сорвалось с его губ. Драко и Гермиона замерли. Прислушались. Потом снова тихое «псс», Гермиона прислушалась и услышала тихое: — Я тут, внизу. - тихо прошептал Гарри. Гермиона поползла по полу, к решетке канализации, Драко следил внимательно за ней. Она вглядывалась в темноту и уловила силуэт. Гермиона ахнула и зажала рот, Драко это заинтересовало и он так же придвинулся к решетку, и увидев Гарри застонал. — Блять, Поттер. Ты хуже занозы в заднице.  — Я тоже «безумно рад» тебя видеть ублюдок. — выплюнул Гарри. А потом Драко уловил взглядом его палочку и его глаза зажглись.  — Твоя палочка, отдай её, — обратился к нему Малфой, Гарри лишь фыркнул. — Да пошел ты.  — Ей, отдай ей палочку, ну же Поттер, не будь идиотом!  Гарри колебался лишь секунду и тут же протянул палочку сквозь решетку. Гермиона потянулась и взяла её. По рукам сразу прошло тепло, чувство магии. Это означало одно, зелье подавления больше не работало на ней, видимо из-за метки она не только восстанавливалась быстрее, но и действия зелий на ней держались хуже. Она быстро спрятала палочку, когда в коридоре послышались шаги. Гарри затаился, прижался к стене, и замер. В камеру вошли четверо. Гермиону и Драко схватили, подняли на ноги, потащили к выходу. Гарри рванулся вперёд — но кот вцепился в его штанину, не давая двинуться. — Тихо, — прошептал Гарри, хотя знал — кот его не поймёт. — Нам нужно подождать. Нужно найти подмогу. Драко и Гермиону тащили по коридору — сквозь темноту, сквозь сырость, сквозь запах плесени и крови. Гермиона не сопротивлялась. Она просто шла, чувствуя, как силы обволакивают её, как тьма сгущается вокруг, как метка под левым ребром пульсирует — больно, горячо, как живое сердце. Драко шёл молча — голова опущена, руки связаны. Он не смотрел на неё. Не говорил с ней. Просто шёл и ждал — того самого момента, когда сможет сделать последний шаг. Только бы она была в безопасности. Только бы она выбралась отсюда. Остальное — неважно. Пусть ненавидит. Пусть проклинает. Пусть живёт. Они вышли в главный холл — огромное помещение с высокими потолками и колоннами, покрытыми паутиной. В центре стоял Теодор Нотт — улыбался, заложив руки за спину, как хозяин, который ждал гостей. Он перевёл взгляд с Драко на Гермиону, улыбнулся — холодно, предвкушающе. — Добро пожаловать в мою скромную обитель, — сказал он, и его голос разнёсся по залу эхом. — Я рад, что вы оба решили прийти.  Он щёлкнул пальцами — и из тени выступили фигуры. Много фигур. Десять, пятнадцать, двадцать. Вооружённые, готовые к бою, безликие тени, которые ждали только его команды. Нотт посмотрел на Гермиону — и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не злость, не ненависть. Холодное, расчётливое любопытство. — Как и обещал, я дам тебе выбор, Гермиона, — сказал он, и голос его стал серьёзным, почти деловитым. — Ты можешь уйти. Мои люди тебя не тронут. Ты свободна. Или... — он замолчал, делая паузу, — ты можешь попытаться спасти его. Он кивнул на Драко, который стоял на коленях, с пустыми глазами, и с выражением полного безразличия. — Но подумай хорошо, — продолжил Нотт. — Вспомни всё, что он сделал. Вспомни, как он стёр тебе память. Как угрожал вырезать язык. Как избил твоего лучшего друга. Как использовал тебя, чтобы получить власть. Он не заслуживает твоей любви. Он не заслуживает твоего прощения. Он заслуживает только смерти. Гермиона смотрела на Драко. Он стоял на коленях, связанный, грязный, с разбитыми губами и пустыми глазами. Он не просил о помощи. Не умолял. Не пытался оправдаться. Он просто смотрел на неё — и улыбался. Той самой улыбкой, которую она видела в их лучшие моменты. Тёплой, почти нежной. И кивал мол:  «Давай, сделай это, иди». По её щеке скатилась слеза. Она крепче прижала руку к бедру, к тому месту где была спрятана палочка, ступила вперёд и пошла к выходу, не оглядываясь. Нотт улыбнулся. Его люди расступились, давая ей дорогу. И в этот момент — она услышала это. Внутри — где-то глубоко, под левым ребром, там, где метка пульсировала, как живая, — что-то проснулось. Голос. Древний, голодный, нечеловеческий. «Ты — моя. Ты — сильнее. Ты — не жертва. Ты — охотник. Убей их. Всех. Они не заслуживают твоей жалости. Они заслуживают только смерти. Встань. Возьми. Действуй». Гермиона замерла на месте. Внутри — не боль, не страх. Ярость. Глубокая, древняя, первобытная. Она разливалась по телу, как огонь, сжигая слабость, сжигая сомнения, сжигая всё, что делало её человеком. Будто метка соблазняла. Она медленно повернулась. Посмотрела на Нотта. И улыбнулась. В ту же секунду она взмахнула палочкой — и режущее заклинание пронзило воздух, попадая прямо в горло Теодора Нотта. Он даже не успел удивиться. Только глянул на неё с неверием, прижал руку к горлу, откуда хлынула кровь. И замертво упал на пол. А потом — взрыв. Метка внутри неё вскрикнула, пронзила всё тело такой болью, что Гермиона рухнула на колени, вцепившись пальцами в грязный бетонный пол, чувствуя, как тьма накрывает её с головой. И всё исчезло.