Глава 27. Цена выбора

Тишина. Она накрыла всё — густая, липкая, как патока, как кровь, которая медленно растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью и грязью. Тело Теодора Нотта лежало в центре зала, неестественно выгнутое, с широко открытыми глазами, в которых навечно застыло неверие. Глаза всё ещё смотрели в потолок, но в них уже ничего не было — только пустота, та самая, которая приходит после смерти, когда душа покидает тело и оставляет только оболочку. Люди Нотта застыли на мгновение — как статуи, как марионетки, у которых обрезали нитки. А потом — хаос. Крики, заклинания, вспышки магии, которые ослепляли, оглушали, заставляли прятаться за колоннами, уворачиваться, падать, вставать и снова падать. Гермиона лежала на холодном полу, скорчившись в позе эмбриона, и чувствовала, как внутри неё — там, где метка пульсировала живым, горячим сердцем, — разгорается огонь. Оно сжигало её изнутри, выжигало остатки сил, выжигало разум, оставляя только боль — такую острую, такую невыносимую, что она не могла даже крикнуть. Метка. Она просыпается. Она принимает меня. Или убивает. Я не знаю. Драко рванулся вперёд — сломал верёвки на руках, даже не заметив, как они лопнули, как кожа на запястьях покрылась кровоточащими ссадинами. Он не чувствовал боли. Не чувствовал ничего, кроме панического, животного страха за неё. — ГЕРМИОНА! Он упал на колени рядом с ней, схватил её за плечи, перевернул на спину. Её лицо было бледным, как полотно, глаза закрыты, губы посинели, на лбу выступила испарина — холодная, липкая. Она дышала, но дыхание было поверхностным, прерывистым, как у человека, который борется за каждый вдох. — Нет, нет, нет, — прошептал он, прижимая её к себе, чувствуя, как её тело содрогается в судорогах, как мышцы напрягаются и расслабляются в бесконтрольном ритме. — Только не умирай. Слышишь меня? Только не умирай. Пожалуйста.  Он прижался губами к её лбу — горячему, влажному от пота, — и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Вокруг него всё смешалось — крики, заклинания, вспышки магии, которые резали глаза, ослепляли, заставляли отворачиваться. Люди Блейза ворвались в зал, как ураган, сметая остатки сил Нотта, нейтрализуя его людей одного за другим. — Драко! — голос Блейза прорвался сквозь шум, громкий, требовательный. — Драко, нам нужно убираться отсюда! Сейчас же! Драко поднял голову. Его глаза были пустыми, как у человека, который потерял всё, но ещё не осознал этого. Блейз схватил его за плечо, сжал, заставляя смотреть на себя. — Она жива? — спросил Блейз, и в его голосе слышалась тревога. — Драко, она жива? Драко приложил пальцы к её шее, нащупывая пульс. Слабый, но ровный. Она дышала. — Жива, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё — облегчение, страх, надежда, отчаяние. — Но мы должны убраться отсюда. Сейчас же. Блейз кивнул, подал знак своим людям. Драко подхватил Гермиону на руки — лёгкую, почти невесомую, как перо, — и пошёл к выходу, не оглядываясь. Вокруг него мелькали тени, крики, вспышки магии, но он не видел ничего, кроме неё. Только её лицо — бледное, с закрытыми глазами, с дрожащими губами, которые шептали что-то, что он не мог разобрать. Прости меня. Прости за всё. Я не должен был втягивать тебя в это дерьмо. Я не должен был использовать тебя. Я не должен был притворяться, что люблю тебя. Я должен был сказать правду. Но я испугался. Испугался, что ты уйдёшь. Испугался, что ты не сможешь простить. Испугался, что ты не сможешь полюбить меня таким, какой я есть. Теперь я потерял тебя. И это — моё наказание. Особняк Малфоя погружался в серые сумерки, когда они вернулись. Драко нёс Гермиону в свои покои, не обращая внимания на суету вокруг, на голоса, которые спрашивали, что случилось, нужна ли помощь. Он видел только её. Только её лицо, её дыхание, её сердцебиение, которое с каждым шагом становилось слабее. Он уложил её на кровать — она лежала неподвижно, бледная, с закрытыми глазами, и ничто не напоминало о той, прежней, живой и смеющейся. Драко сел на край кровати, взял её руку в свою, прижал к губам. Пальцы были холодными — слишком холодными для живого человека. Он попытался согреть их своим дыханием, но они не теплели. — Гермиона, — прошептал он, гладя её по голове, откидывая влажные пряди с лица. — Ты слышишь меня? Я здесь. Я рядом. Ты не одна. Я не оставлю тебя. Слышишь? Никогда. Она не отвечала. Только дыхание — поверхностное, прерывистое — говорило о том, что она всё ещё здесь, всё ещё борется. Драко смотрел на неё и чувствовал, как внутри — там, где обычно было пусто и холодно, — разрастается что-то тёмное, липкое, невыносимое. Страх. Не перед врагами. Не перед смертью. Перед тем, что она может уйти. Навсегда. И оставить его одного с этой пустотой, которую он сам себе создал. Это моя вина. Если бы я не втянул её в это дерьмо, она была бы жива. Если бы я не использовал её, она была бы свободна. Если бы я не притворялся, что люблю её, она была бы счастлива.  Он сжал её руку сильнее, прижался к ней лбом, чувствуя, как внутри закипают слёзы — те, которые он не позволял себе плакать годами, десятилетиями, никогда. — Пожалуйста, — прошептал он, и голос его сорвался, сломался, стал чужим. — Пожалуйста, не уходи. Я не смогу без тебя. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение. Я знаю, что я сделал с тобой. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Ты имеешь на это полное право. Но я прошу тебя — только не умирай. Я не вынесу этого. В комнате стало тихо — слишком тихо, как будто даже время остановилось, чтобы дать ему возможность сказать всё, что он не сказал раньше. И тогда он услышал это. Шаги. Гарри Поттер стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них — на Драко, который сидел на коленях у кровати, сжимая руку Гермионы, и на неё, бледную, безжизненную, с закрытыми глазами. — Что с ней? — спросил Гарри, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Он уже знал ответ — или догадывался. Драко не обернулся. Он продолжал смотреть на Гермиону, как будто боялся, что если отведёт взгляд, она исчезнет. — Метка, — ответил он, и голос его был глухим, чужим. — Она активировала её. Когда убила Нотта. Но магия действует по-другому. Ей не было это предназначено. Она либо примет её, либо нет. — И что тогда? — Гарри шагнул вперёд, остановился в шаге от кровати, и его голос стал жёстче. — Что будет, если она не примет? Драко замялся, и в этой заминке было всё — страх, сомнение, ложь, которую он не хотел произносить вслух. — Я не знаю, — ответил он наконец, и голос его дрогнул. Гарри смотрел на него долгим взглядом. Он видел этого человека в разных состояниях — холодным, высокомерным, жестоким. Но таким — сломленным, разбитым, молящим о пощаде — он не видел его никогда. Он врёт. Он знает, что будет, если она не примет метку. И это — нечто ужасное. Гарри шагнул к кровати, и в его руке блеснула палочка — та самая, которую он отдал Гермионе, чтобы она могла защитить себя. Он не знал, как она оказалась у него, но сейчас это было неважно. — Малфой, — сказал он, и его голос стал ледяным. — Я хочу знать правду. Всю правду. О том, что ты сделал с ней. О том, что ты сделал со мной. О том, что происходит в этом чёртовом мире, в который ты втянул нас всех. Драко медленно повернулся. Его глаза — серые, усталые, с красными прожилками — встретились с глазами Гарри. — Ты хочешь знать правду, Поттер? — спросил он, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Хорошо. Я скажу тебе правду. Всю. От начала до конца. Он встал, прошёл к окну, остановился, заложив руки за спину. Гарри смотрел на него, не опуская палочки. — Я — глава клана Дракона, — начал Драко, и его голос был ровным, как будто он рассказывал историю, которая не имеет к нему отношения. — Того самого, который правит магической мафией Британии. Мой дед уничтожил конклав семьи Нотта шестьдесят лет назад. Выжег дотла. Убил всех — мужчин, женщин, детей. Только горстка выживших сумела спрятаться, сменить имена, забыть своё прошлое. Он помолчал, провёл рукой по лицу. — Теодор Нотт — он был одним из них. Он вырос в ненависти к нашей семье. Он втёрся в доверие, принял метку Дракона, делал вид, что предан. А сам ждал своего часа. Годами. Десятилетиями. Он знал о ритуале передачи метки Верховного. И он подстроил всё так, чтобы метка перешла на Гермиону. Он хотел уничтожить меня через неё. Гарри молчал, сжимая палочку. Внутри него закипала ярость — глухая, злая, невыносимая. — А ты? — спросил он, и его голос дрогнул. — Что ты сделал с ней? Драко повернулся к нему, и в его глазах — впервые за долгое время — появилась та самая боль, которую он так долго прятал. — Я похитил её, — сказал он, и его голос был глухим, чужим. — Когда она попала в Зал Присяги, я стёр ей память. Я использовал её, чтобы получить метку. Я притворялся, что люблю её, хотя с самого начала знал, что это — ложь. Да, это мои люди избили тебя, чтобы ты не лез в дела клана. Я сделал всё, что должен был сделать, чтобы защитить себя и свою империю. Он замолчал, провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри — там, где обычно было пусто и холодно, — разрывается что-то живое, настоящее. — Но я не ожидал, что полюблю её, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не хотел этого. Я не искал этого. Это случилось против моей воли. Но это случилось.  Гарри смотрел на него. Палочка дрожала в его руке — он хотел использовать её, хотел наказать этого человека за всё, что он сделал, за все страдания, которые он причинил. Но внутри — где-то глубоко, там, где пряталась та самая, детская вера в то, что каждый заслуживает второго шанса, — он сомневался. — Ты — чудовище, Малфой, — сказал он, и голос его был ровным, холодным. — Ты — чудовище, и ты заслуживаешь ада. — Знаю, — ответил Драко, и в его голосе не было защиты. Только правда. Гарри хотел сказать что-то ещё — проклясть его, обвинить, потребовать, чтобы он ушёл и больше никогда не приближался к Гермионе. Но в этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл Блейз. В его руке был флакон с мутной голубоватой жидкостью — той самой, которую Гарри уже видел. — Зелье готово, — сказал Блейз, и его голос был ровным, без эмоций. — Оно поможет Поттеру забыть всё, что связано с кланами. Всё, что он узнал за последнее время. Гарри смотрел на флакон, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он знал, что это значит. Он знал, что если выпьет это зелье, он забудет всё — кланы, и эту ночь. Он станет тем, кем был до того, как узнал правду. — Ты не можешь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты не имеешь права. — Имею, — ответил Драко, и его голос был твёрдым. — Если ты будешь продолжать лезть в это дерьмо, Поттер, тебя убьют. Не я. Другие. Те, кто умнее и жестокие меня. Я даю тебе шанс на жизнь. — Ты лжёшь! — Гарри рванулся к нему, но Блейз перехватил его руку. — Ты просто хочешь защитить себя! Ты хочешь, чтобы я забыл всё, что ты сделал! — Может быть, — ответил Драко, и его голос стал тише. — Но я также хочу, чтобы ты жил, Поттер. Чтобы ты был счастлив со своей невестой. Чтобы у тебя была семья, дети, нормальная жизнь. Ты этого не заслужил — быть втянутым в это дерьмо. Ты — хороший человек. Ты — герой. А герои в моём мире долго не живут. Гарри смотрел на него, и внутри него закипала ярость — не на Драко, на себя. На свою слабость, на свою беспомощность, на то, что он не может ничего изменить. — Ты заплатишь за это, Малфой, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не знаю когда, но ты заплатишь. — Я знаю, — ответил Драко. Блейз шагнул вперёд, схватил Гарри за подбородок, заставляя открыть рот. Гарри попытался вырваться, но Драко — неожиданно сильно — схватил его за плечо, прижимая к себе. — Прости, Поттер, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только усталость. — Так будет лучше. Жидкость потекла по горлу — холодная, вязкая, с привкусом полыни и горечи. Мир поплыл, завертелся, рассыпался на тысячи осколков. Воспоминания уходили — одно за другим. Лица кланов, символы, карты, даты, имена. Они таяли, как дым, как снег на весеннем солнце, оставляя после себя только пустоту. Гарри почувствовал, как сознание меркнет, как тьма накрывает его мягким, липким одеялом. И всё исчезло. Через несколько часов Гарри пришёл в себя в палате. Джинни сидела рядом, держа его за руку, и плакала. Он смотрел на неё, пытаясь понять, что произошло, но в голове была только пустота. — Гарри! — всхлипнула Джинни, прижимаясь к нему. — Ты очнулся! Я так боялась за тебя! — Что случилось? — спросил он, и голос его был хриплым, чужим. — Ты потерял сознание, — ответила Джинни, вытирая слёзы. — Гермиона... её похитили. Ты пытался её спасти, но не смог. Ты нашёл её, но было поздно. Гарри закрыл глаза, чувствуя, как внутри разрастается боль — та самая, которую он не мог объяснить. Он не помнил деталей. Не помнил лиц, имён, событий. Только обрывки — темнота, холод, и чей-то голос. И всё. Тем временем Драко сидел у постели Гермионы, сжимая её руку, и смотрел на её лицо — бледное, с закрытыми глазами, с дрожащими губами, которые шептали что-то, что он не мог разобрать. Она борется. Она сильная. Она не сдастся. Он гладил её по голове, откидывая влажные пряди с лица, и чувствовал, как внутри — там, где обычно было пусто и холодно, — закипают слёзы. — Ты справишься, — прошептал он, прижимая её руку к своей груди. — Ты — сильная. Ты — лучшая. Ты — моя. И я не позволю тебе уйти. Никогда. Он молился всем богам, в которых не верил. Просил, умолял, требовал, чтобы она осталась. Она борется. Она не сдаётся. Она вернётся ко мне. Драко закрыл глаза, прижался лбом к её руке, и позволил себе надеяться.