Финал. Тишина (Без хэ)

Последняя надежда Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в вечность. Сто шестьдесят восемь часов, которые Драко провёл у постели Гермионы, не смыкая глаз, не отходя ни на шаг, не позволяя себе даже на секунду поверить, что она может не прийти в себя. Он почти не ел. Не пил. Плохо спал. Только сидел в кресле рядом с кроватью, сжимая её руку в своей, и смотрел на её лицо — бледное, неподвижное, с закрытыми глазами, которые, казалось, никогда уже не откроются. Он шептал ей что-то — слова, которые никогда не сказал бы вслух, признания, которые прятал глубоко внутри, боясь, что они сделают его слабым. — Ты помнишь тот вечер, когда мы танцевали на крыше? — говорил он, гладя её по голове, откидывая влажные пряди с лица. — Ты была такой красивой. В том зелёном платье, с распущенными волосами. Ты смеялась, запрокидывая голову, и я думал: «Чёрт возьми, я хочу видеть это каждый день». Она не отвечала. Только дыхание — ровное, спокойное, как у спящего человека — говорило о том, что она всё ещё здесь, всё ещё борется. — Я знаю, что сделал с тобой, — продолжал он, и голос его дрожал. — Я знаю, что я — чудовище. Что использовал тебя. Что врал тебе. Что заставил тебя страдать. Но я прошу тебя — дай мне шанс всё исправить. Я не хочу, чтобы ты уходила, зная, что я не успел сказать тебе главное. Он помолчал, сжал её руку сильнее, прижался губами к её пальцам. — Я люблю тебя, Гермиона, — прошептал он, и в этом шёпоте было всё — боль, отчаяние, надежда, страх. — Я люблю тебя больше, чем свою жизнь. Больше, чем свою власть. Больше, чем всё, что у меня есть. Ты — единственное, что имеет значение. И я не смогу жить без тебя. Она не отвечала. Но он продолжал ждать. Блейз заходил в комнату несколько раз в день — приносил воду, еду, которую Драко не трогал, зелья, которые он не пил. Он смотрел на друга, на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на дрожащие руки, и чувствовал, как внутри закипает злость — друг просто катится в пропасть. — Драко, — сказал он в очередной раз, ставя поднос с едой на столик. — Ты должен поесть. Ты не сможешь помочь ей, если сам свалишься. — Я не голоден, — ответил Драко, не оборачиваясь. — Ты не голоден уже три дня. Ты должен... — Я сказал — не голоден. Блейз вздохнул, покачал головой, но не стал спорить. Он знал — сейчас бесполезно. Драко не слышал никого, кроме неё. И даже её голос — тихий, сонный, едва различимый — он слышал только в своих воспоминаниях. — Она сильная, — сказал Блейз, подходя ближе и кладя руку на плечо друга. — Она справится. — Я знаю, — ответил Драко, и в его голосе впервые за долгое время появилась надежда. — Она — самая сильная из всех, кого я знаю. Она не сдастся. Он сжал её руку, чувствуя, как её пальцы слегка шевельнулись в ответ. Надежда вспыхнула в его груди — яркая, горячая, почти невыносимая. — Видишь? — прошептал он, прижимая её ладонь к своей щеке. — Она слышит меня. Она борется. Она вернётся. Но время шло. День за днём, час за часом, минута за минутой. Гермиона лежала неподвижно, и её дыхание становилось всё тише, всё слабее, как будто жизнь по капле уходила из её тела, оставляя только пустоту. Целители, которых Блейз привёз, качали головами и разводили руками. — Мы ничего не можем сделать, — сказал главный целитель, пожилой волшебник с усталыми глазами и седой бородой. — Метка... она древняя. Она сильнее любой магии, которую мы знаем. Она либо примет её, либо убьёт. Мы не можем вмешаться. — Но вы же целители! — закричал Драко, хватая старика за плечи. — Вы должны что-то сделать! Вы не можете просто смотреть, как она умирает! — Увы, тут мы бессильны, — повторил целитель, и в его голосе не было ни страха, ни гнева. Только усталость. — Только время покажет, сможет ли она принять метку. Или... Он не закончил фразу. Но Драко понял. Или она умрёт. На седьмой день Гермиона открыла глаза. Драко сидел в кресле, дремал — впервые за неделю, когда силы окончательно покинули его, и тело само отключилось, не спрашивая разрешения. Он не слышал, как она пошевелилась. Не слышал её слабого, прерывистого дыхания. Только почувствовал, как её пальцы сжали его руку — слабо, почти невесомо, но он почувствовал. — Гермиона! — он подскочил, как ошпаренный, и склонился над ней, вглядываясь в её лицо. — Ты... ты очнулась! Она смотрела на него — в её глазах не было ни страха, ни боли, ни ненависти. Только тишина. И усталость. — Драко, — прошептала она, и голос её был тихим, как шёпот ветра. — Я... я чувствую... — Что? — он схватил её за руку, прижался губами к её ладони. — Что ты чувствуешь? Скажи мне! — Метка, — ответила она, и в её голосе послышалась боль. — Она... уходит. Я чувствую, как она покидает меня. Как будто... она не хочет оставаться во мне. Драко замер. Внутри — там, где только что была надежда, — разрасталась пустота. Холодная, липкая, невыносимая. — Нет, — прошептал он, сжимая её руку сильнее. — Нет, не говори так. Ты должна бороться. Ты должна принять её. Ты — сильная. Ты справишься. — Я не могу, — ответила она, и по её щеке скатилась слеза. — Она не хочет меня. Она выбрала другого. Я... я чувствую это. Она уходит. Драко смотрел на неё, и внутри него всё рушилось — стены, которые он строил годами, маски, которые носил десятилетиями, надежда, которая держала его на плаву последние семь дней. — Пожалуйста, — прошептал он, и голос его сорвался, сломался, стал чужим. — Пожалуйста, не уходи. Я не смогу без тебя. Ты — единственное, что у меня есть. Гермиона смотрела на него, и в её глазах была та самая, прежняя нежность — та, которую она чувствовала к нему, даже когда ненавидела. Она подняла руку, коснулась его щеки — холодной, влажной от слёз, которых он не замечал. — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё — прощение, боль, надежда, прощание. — Я люблю тебя. Прости, что не смогла стать той, кого ты хотел. — Ты — та, — ответил он, прижимаясь губами к её ладони. — Ты — единственная. Ты — моя. И я не отпущу тебя. Она улыбнулась — слабо, почти незаметно, но в этой улыбке было столько тепла, что у него внутри всё перевернулось. — Ты не должен винить себя, — сказала она, и голос её становился всё тише, как будто жизнь уходила вместе со словами. — Ты сделал то, что должен был. Ты — не чудовище. Ты — просто человек, который ошибся. И я прощаю тебя. Она закрыла глаза, и её рука безвольно упала на кровать. Драко смотрел на неё, и внутри него — там, где только что была надежда, — разрасталась пустота. Глубокая, холодная, бесконечная. — Гермиона? — прошептал он, тряся её за плечо. — Гермиона, открой глаза! Пожалуйста! Не уходи! Но она не отвечала. Только дыхание — слабое, прерывистое — говорило о том, что она всё ещё здесь. Но с каждым вдохом оно становилось тише, как будто жизнь уходила вместе с воздухом. Драко прижался к ней, обнял, чувствуя, как её тело холодеет в его руках. Слёзы текли по его лицу — горячие, солёные, бесконтрольные, те, которые он не позволял себе плакать никогда. — Пожалуйста, — шептал он, прижимаясь губами к её лбу. — Пожалуйста, не уходи. Я не смогу без тебя. Ты — моя жизнь. Ты — моя душа. Ты — всё, что у меня есть. Но она не отвечала. Только тишина. И последний вздох, который оборвался так тихо, что он почти не услышал его. Сердце Гермионы остановилось в ту же секунду, когда последний луч света погас в её глазах. Она ушла тихо, без боли, без страха, оставив после себя только пустоту, которая заполнила всё вокруг. Драко сидел на краю кровати, сжимая её руку в своей, и смотрел на её лицо. Бледное, спокойное, почти счастливое — как будто она наконец обрела покой, которого так долго искала. Он не плакал. Не кричал. Не звал на помощь. Просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как внутри — там, где только что была жизнь, — разрастается пустота. Глубокая. Холодная. Бесконечная. — Ты ушла, — прошептал он, и голос его был ровным, как у человека, который говорит о погоде. — Ты ушла, и оставила меня одного. Черт.. Он поднялся, подошёл к окну, посмотрел на ночной Лондон. Но ничего не замечал — Ты была права, — сказал он, обращаясь к пустоте. — Я — чудовище. Я не заслужил тебя. Я не заслужил твоей любви. Я не заслужил твоего прощения. Он замолчал, провёл рукой по лицу, чувствуя, как слёзы — те, которые он сдерживал, — наконец прорываются наружу. — Но я люблю тебя, — прошептал он, и голос его сорвался, сломался, стал чужим. — Я люблю тебя, и я не знаю, как жить без тебя. Ты была единственным светом в моей жизни. И теперь, когда тебя нет, я остался в темноте. Он стоял у окна, глядя на город, и чувствовал, как пустота внутри него разрастается, заполняет каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание. Гермиона была мертва. Метка исчезла, растворилась в воздухе, как дым, как сон, как воспоминание о том, чего больше нет. Она ушла, оставив после себя только пустоту, которую нельзя заполнить ничем. Кладбище было старым, заброшенным, заросшим мхом и диким плющом. Серое небо нависало над могилами, как покрывало, которое не хотело отпускать тепло. Мелкий дождь моросил с утра, оставляя на каменных плитах влажные разводы. Драко стоял у могилы Гермионы, держа в руках букет белых роз. Они были свежими — он купил их сегодня утром, в том самом цветочном магазине, где всегда покупал цветы для неё. Продавщица узнала его, но не сказала ни слова — только кивнула, улыбнулась печально и завернула букет завязав черной лентой. Он опустился на колени, положил цветы на могильную плиту, провёл пальцами по выгравированному имени. «Гермиона Грейнджер. 1979 — 2009. Любимая. Верная. Незабытая». — Привет, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, как у человека, который не разговаривал несколько дней. — Прошёл год. Я знаю, что ты не слышишь меня. Но я хочу, чтобы ты знала. Он помолчал, собираясь с мыслями. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо капли дождя, но он не замечал. — Я пытаюсь жить, — продолжил он, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Пытаюсь делать вид, что всё нормально. Что я справляюсь. Но внутри — пустота. Та самая, которую ты заполняла собой. Её нельзя заполнить ничем. Он опустил голову, чувствуя, как слёзы прорываются наружу. — Я знаю, что я сделал с тобой, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я знаю, что я — чудовище. Что использовал тебя. Что врал тебе. Что заставил тебя страдать. И я знаю, что никогда не смогу искупить свою вину. Он поднял голову, посмотрел на небо, на серые облака, которые медленно плыли над кладбищем, не обращая внимания на его боль. — Но я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Я любил тебя. По-настоящему. Единственный раз в жизни. И все были правы — я не заслужил тебя. Но я благодарен судьбе за то, что ты появилась в моей жизни. За то, что ты показала мне, что значит быть живым. Он замолчал, провёл пальцами по мокрой от дождя плите. — Я никогда не забуду тебя, — прошептал он. — Ты — часть меня. Ты — моя душа. Ты — моя любовь. И пока я жив, ты будешь жить в моей памяти. Он встал, поправил букет, который уже начал намокать под дождём, и развернулся, чтобы уйти. Но на пороге кладбища остановился, обернулся, посмотрел на могилу в последний раз. — Прощай, Гермиона, — сказал он, и в голосе его не было боли. Только усталость. — Прощай, моя любовь. Он ушёл. И больше никогда не возвращался. Могила осталась одна. Дождь продолжал моросить, смывая с плиты пыль и грязь, оставляя на белом камне тёмные разводы. Белые розы намокли, лепестки начали опадать, устилая могилу белым ковром. Где-то вдалеке кричала птица — одинокая, печальная, как будто оплакивала кого-то, кого уже не вернуть. Драко шёл по пустынной улице, не замечая ни дождя, ни холода, ни людей, которые спешили мимо, укрываясь от непогоды. Он был один. И в этом одиночестве было его наказание. Не смерть. Не боль. Не потеря власти. Одиночество. То самое, которое он чувствовал рядом с ней — когда она смотрела на него, улыбалась, смеялась, дышала. То самое, которое исчезло, когда она появилась в его жизни. И вернулось снова, когда она ушла. Ты была права, — думал он, глядя на серое небо, которое не хотело отпускать его из своих объятий. — Я — чудовище. И я заслуживаю этого наказания — жить с мыслью, что я убил тебя. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала — я любил тебя. По-настоящему. Единственный раз в жизни. И ты была права — я не заслужил тебя. Он свернул в переулок, остановился, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он больше не пытался сдерживать. И где-то глубоко, в той части души, которую он так долго прятал, он знал: она слышит его. Она знает. И она простила его. Но простить себя он не мог. И это было его наказанием. Он не знал, сколько ещё сможет выдерживать эту боль. Не знал, есть ли смысл продолжать жить. Но он знал одно: он будет помнить её. Всегда. Каждую секунду, каждую минуту, каждый час. Пока не умрёт сам.