Я схожу сума?

Элиот Людвиг больше не был в этом уверен. Раньше он знал, кто он. Учёный. Инженер. Рационалист. Человек, который держит всё под контролем — расчёты, эксперименты, собственную жизнь. Теперь он не знал ничего. Он смотрел на свои руки — они дрожали. Постоянно. Даже когда он просто держал кружку с остывшим кофе, даже когда пытался что-то записать в рабочем журнале. Каллиграфия, которой он когда-то гордился, превратилась в дрожащие, поломанные каракули. Он почти не спал. Сон стал врагом. Каждый раз, когда веки тяжелели, а сознание начинало проваливаться в темноту, Элиот с ужасом понимал: сейчас Олли придёт снова. Снова будет стоять в углу. Снова звать. Снова плакать. Снова смотреть пустыми дырами, из которых копошатся личинки. А потом — открытая дверь. Всегда открытая. Каждое утро. Он уже перестал её закрывать. Какой смысл, если она всё равно откроется? Словно кто-то — или что-то — насмехался над ним. Словно Олли говорил: «Я могу войти в любую минуту, папа. Ты меня не удержишь». Элиот сидел за кухонным столом, уставившись в одну точку. Вокруг него громоздились пустые чашки из-под кофе, смятые бумажные салфетки, забытые вчерашние тарелки. Дом начал приходить в упадок — он это видел, но ему было всё равно. — Я схожу с ума, — произнёс он вслух. Голос прозвучал хрипло — он давно не разговаривал ни с кем, кроме самого себя. — Я реально схожу с ума. Он произнёс эти слова, ожидая, что станет легче. Не стало. Элиот поднялся из-за стола, налил в стакан воды — руки дрожали так сильно, что половина пролилась мимо. Выпил залпом. — Нужно к врачу, — сказал он себе. — Просто... просто к обычному врачу. Он не знал, к какому именно. Психиатру? Психологу? Терапевту? Какая разница. Лишь бы кто-то сказал, что это лечится. Что это не навсегда. Что Олли — просто ошибка в химии мозга, а не... А не то, чего он боялся. — Приём в городской больнице занял три часа ожидания. Элиот сидел на неудобном пластиковом стуле, сжимая в руках направление, которое ему дали после беглого осмотра. Вокруг — люди с кашлем, температурой, перевязанными руками. Обычные люди с обычными болезнями. А он сидел среди них и думал о том, что видит мёртвого мальчика по ночам. — Мистер Людвиг? — медсестра выглянула из кабинета. — Заходите. Врач оказался мужчиной лет пятидесяти, с уставшими глазами и аккуратными усами. Доктор Харрис, как гласила табличка на столе. Типичный провинциальный эскулап, который видел уже всё — от простуды до попыток суицида. — На что жалуетесь? — спросил он, листая пустую карту. Элиот сел на стул напротив. Пальцы вцепились в край стола — костяшки побелели. — Я... — он запнулся. Как объяснить? Как сказать незнакомому человеку, что тебя преследует труп собственного приёмного сына? — Я вижу и слышу... вещи. Которых не должно быть. — Галлюцинации? — уточнил доктор Харрис без особого интереса. — Зрительные? Слуховые? — И те, и другие, — выдавил Элиот. — Давно? — Около... недели. Каждую ночь. Иногда каждую. Доктор кивнул, что-то записывая в карту. — Что именно вы видите? Элиот замолчал. Перед глазами встало лицо Олли — пустые глазницы, личинки, обнажённая челюсть с обломанными зубами. Голос — детский, хриплый, бесконечно одинокий. — Труп, — сказал он наконец. — Маленького мальчика. Он... он приходит ко мне ночью. Зовёт меня. Плачет. Говорит, что ему холодно, больно, страшно. — Вы знаете этого мальчика? Элиот сглотнул. Горло сжал невидимый спазм. — Нет, — солгал он. — Я его не знаю. Доктор Харрис поднял глаза от карты. Посмотрел на Элиота внимательнее — снисходительно, без настоящего участия. — Стресс? — спросил он. — Да, — выдохнул Элиот с облегчением — хоть какое-то рациональное объяснение. — Много работы. Я учёный. Инженер. Эксперименты... последний провалился. Я не сплю. Постоянно усталый. — Потеря аппетита? — Да. — Упадок сил? — Да. — Навязчивые мысли? Элиот закрыл глаза. Олли в углу. Личинки в глазницах. Открытая дверь. Кап. Кап. Кап. — Да, — прошептал он. Врач ещё что-то записал, потом отложил ручку и повернулся к компьютеру. — Клинической картины для серьёзного расстройства я не вижу, — сказал он буднично. — Скорее всего, это реакция на хронический стресс, усугублённая депривацией сна. Я выпишу вам лёгкие седативные и снотворное. Принимать по инструкции. Он распечатал рецепт и протянул Элиоту. — Попробуйте нормализовать режим. Отдыхайте. Если через две недели не станет лучше — приходите снова. Направлю к психиатру. Элиот взял рецепт дрожащими пальцами. — Извините, доктор... а если они не помогут? Доктор Харрис пожал плечами — то самое движение уставшего государственного врача, которому тысячу раз задавали этот вопрос. — Тогда вернётесь. Но пока — пейте таблетки и постарайтесь меньше накручивать себя. Иногда наш мозг сам придумывает монстров, когда слишком устаёт. Элиот кивнул, вышел из кабинета, сел в машину. Домой он ехал в полной тишине, сжимая бумажный пакет с таблетками. «Мозг сам придумывает монстров», — повторил он про себя. Правильно. Это просто усталость. Просто химия. Просто... Он остановил машину у дома. Поднял глаза на второй этаж, на окно запертой комнаты. Шторы были задёрнуты. Как всегда. Но ему показалось — только показалось, конечно, — что за тканью кто-то стоит. Маленький. Сгорбленный. Безглазый. Элиот моргнул. Никого. Он зашёл в дом, высыпал из упаковки первую таблетку, проглотил насухо, не запивая. Лёг в кровать — в одежде, даже не разувшись. Закрыл глаза. Таблетки подействовали быстро. Сознание начало плыть, тяжелеть, погружаться в болезненно-сладкую вату. Элиот почувствовал, как мышцы расслабляются — впервые за много дней. Как пульс замедляется. Как мысли теряют остроту. — Помогает, — прошептал он с надеждой. — Смотри... помогает... Он провалился в сон. Ничего не снилось. Просто темнота. Пустота. Тишина. Элиот впервые за неделю спал без кошмаров. Он проснулся утром — бодрый, почти отдохнувший. Открыл глаза, повернул голову к двери. Закрыта. — Да, — выдохнул он с облегчением, почти смеясь. — Да! Это просто... просто химия. Усталость. Я же говорил! Встал. Умылся. Выпил кофе. Вторую таблетку принял днём — для профилактики. На вторую ночь он тоже спал спокойно. Дверь не открывалась. Олли не приходил. Элиот начал верить, что всё позади. На третью ночь он забыл принять таблетку. Замотался с бумагами, засиделся за столом до двух ночи, повалился на кровать без сил — и провалился в сон мгновенно, не вспомнив про лекарство. Олли пришёл. Хуже, чем раньше. Он не стоял в углу. Он сидел на краю кровати. Его искалеченная рука лежала на одеяле — прямо рядом с ногой Элиота. — Ты хотел меня забыть, папа? — спросил детский, гнилой голос. — Ты хотел, чтобы я исчез? Из пустых глазниц личинки выпадали одна за другой — на одеяло, на пол, на руку Элиота. Холодные. Шевелящиеся. — Не получится, папа. Элиот проснулся с криком. Сел. Огляделся. Дверь была открыта. Широко. На пороге — лужица чёрно-бардовой слизи. И одна личинка. Белая. Жирная. Извивающаяся на грязном полу. Элиот смотрел на неё, тяжело дыша. Потом медленно — очень медленно — протянул руку. Раздавил её пальцем. Жидкость брызнула на пол. Таблетки не помогали. Они просто откладывали кошмар. А кошмар всегда возвращался. На четвёртую ночь Элиот принял двойную дозу. Спал мёртвым сном — без снов, без звуков, без Олли. На пятый день он проснулся и обнаружил, что его рабочий стол перерыт. Документы разбросаны. Чертежи — порваны. На полу, среди бумаг, кто-то написал пальцем одну фразу: «Почему ты не остановился, папа?» Почерк был детским. Неровным. Слишком знакомым. Элиот стоял посреди кабинета, сжимая в кулаке пустой пузырёк из-под таблеток, и понимал: Доктор Харрис ошибался. Это был не стресс. Не усталость. И не химия. Элиот принял решение. Не утром, когда солнце заливало комнату бледным светом и страхи казались далёкими. Не днём, когда таблетки притупляли остроту воспоминаний. А ночью. В три часа. Когда Олли снова пришёл — молчаливый, изуродованный, с личинками, выползающими из пустых глазниц, и прошептал: — Ты не избавишься от меня, папа. Я всегда буду с тобой. Элиот проснулся с одной мыслью: «Хватит». Он больше не мог. Не мог спать. Не мог работать. Не мог смотреть на запертую дверь на втором этаже и чувствовать за ней тяжесть того, что он так долго прятал. Он встал с кровати. Ноги дрожали, но он заставил их двигаться. Взяв всю волю в кулак — остатки той решимости, которая когда-то помогала ему проводить опасные эксперименты и идти на риск, — Элиот направился к лестнице. Остановился перед дверью. Запертой дверью. Он не открывал её с того самого дня. С того дня, когда положил Олли в эту чёртову сумку и сказал себе: «Завтра я его похороню». Сколько «завтра» прошло? Он потерял счёт. Рука легла на ручку. Металл был ледяным — как всегда в этом доме. Как сама смерть. Элиот глубоко вдохнул. Повернул ручку. Толкнул дверь. Скри-и-ип. Воздух из комнаты ударил в лицо — спертый, тяжёлый, пропитанный запахом разложения и смерти. Элиот поморщился, но шагнул внутрь. Комната была маленькой. Пустой. Когда-то здесь хранились старые вещи, но теперь осталась только она. В углу, прижатая к стене, стояла дорожная сумка. Старая. Потрёпанная. Молния была застёгнута до конца — он помнил, как застёгивал её в тот день. Как не смотрел внутрь. Как просто затянул бегунок до упора и выбежал из комнаты. Вокруг сумки, прямо на полу, копошились мухи. Крупные. Жирные. Зелёно-синие, с противным металлическим блеском на крыльях. Они ползали по ткани, по полу, по стенам вокруг угла. Некоторые сидели неподвижно — насытившись. Другие кружили в воздухе, создавая тот самый гул, который Элиот иногда слышал по ночам и убеждал себя, что это просто ветер за окном. Он шагнул к сумке. Мухи взорвались роем. В воздухе — десятки, сотни чёрных точек, которые метались вокруг его головы с тошнотворным, навязчивым жужжанием. Они садились на лицо, на руки, на одежду. Элиот отмахивался, но они возвращались. Запах стал сильнее. Отвратительный коктейль из гниющей плоти, старой крови и чего-то сладковато-приторного, от чего к горлу подступила тошнота. Элиот не смотрел внутрь сумки. Он наклонился, схватил ремни — ткань была влажной, липкой, пропитанной чем-то, что он не хотел идентифицировать. Пальцы скользили, но он сжал их сильнее, вцепился мёртвой хваткой. И потащил. Сумка была тяжёлой. Гораздо тяжелее, чем в тот день. Она не скользила по полу — она прилипала, оставляя за собой широкий, влажный, тёмно-бурый след. Кровавый след. След, которого не должно было быть. Элиот тащил, не оборачиваясь. Из комнаты. В коридор. К лестнице. На ступенях сумка застряла — угол ударился о край, и изнутри вывалилось что-то маленькое, белое, извивающееся. Элиот не стал смотреть. Он просто дёрнул сильнее, протаскивая груз вниз, слыша, как внутри что-то влажно хлюпает и перекатывается. По лестнице тянулся тёмный след. Через прихожую. К входной двери. На крыльцо. Свежий воздух ударил в лицо — но он не смыл запах. Ничего не могло смыть этот запах. Элиот волок сумку к машине, задыхаясь, спотыкаясь, падая на колени и снова поднимаясь. Руки болели. Плечи горели. Но он не остановился. Багажник открылся с глухим щелчком. Он поднял сумку — последним рывком, чувствуя, как позвоночник хрустит от напряжения, — и запихнул внутрь. Опустил крышку. Захлопнул. Сел за руль. Пальцы — липкие, трясущиеся — с трудом повернули ключ зажигания. Двигатель заревел. Элиот нажал на газ. Машина рванула с места, оставляя перед домом тёмную лужу на том месте, где лежала сумка. И в этой луже что-то копошилось. — Река. Элиот выбрал то место, где вода была глубокой. Где течение — быстрым. Где никто не станет искать. Он выключил двигатель. Вышел из машины. Каждое движение давалось с трудом — мышцы ныли, спина горела, а перед глазами всё плыло от усталости и запаха, который, казалось, въелся в одежду, в кожу, в волосы. Багажник снова щёлкнул. Элиот вытащил сумку — на этот раз легче, потому что адреналин всё ещё бурлил в крови. Подошёл к обрыву. К воде, которая казалась чёрной в предрассветных сумерках. Рука замерла на секунду. Внутри сумки — тишина. Ни звука. Ни движения. Но он знал, что там. Знал каждую деталь. Пустые глазницы. Личинки. Сломанные кости. Гниющую плоть. Всё, что осталось от Олли. От мальчика, которого он когда-то называл сыном. — Прости, — прошептал Элиот одними губами. И швырнул сумку в воду. Она упала тяжело — плюх, разбрызгивая чёрную воду. На секунду показалась на поверхности — старая, грязная, расползающаяся по швам. А потом течение подхватило её, потянуло вниз, закрутило. Сумка исчезла. Элиот стоял на берегу, тяжело дыша. Смотрел на воду, которая успокаивалась, затягиваясь мелкой рябью. — Всё, — сказал он пустоте. — Всё кончено. Он развернулся и пошёл к машине. Сел за руль. Закрыл глаза. Впервые за долгое время он почувствовал что-то похожее на облегчение. А потом с заднего сиденья раздался тихий, детский голос: — Ты же знаешь, папа... вода не удержит меня. Элиот резко обернулся. Сзади никого не было. Только на кожаном сиденье — маленькое белое пятно. Личинка. Она медленно ползла по подголовнику, оставляя за собой влажный блестящий след. Элиот смотрел на неё, не дыша. И понимал, что только что избавился не от Олли. А от единственного шанса когда-либо его отпустить.