Ты не избавишься от меня

Элиот вернулся в дом затемно. Фары машины выхватили из темноты знакомое крыльцо, покосившиеся ступени, входную дверь, которую он не запер — потому что зачем? Что может случиться в пустом доме? Что может быть страшнее того, что уже случилось? Он заглушил двигатель и несколько минут просто сидел, уставившись в лобовое стекло. Руки всё ещё дрожали. Одежда пропахла речной водой, потом и тем сладковатым запахом, который он так надеялся оставить на дне вместе с сумкой. В голове крутился один и тот же голос. Детский. Хриплый. «Ты же знаешь, папа... вода не удержит меня». — Это был не он, — прошептал Элиот, сжимая руль. — Просто... просто галлюцинация. Усталость. Всё. Таблетки ещё не выветрились из крови. Вот и... Он не договорил. Вышел из машины. Ноги несли его к дому автоматически — как заведённого механизма, у которого больше нет сил сопротивляться. Внутри было темно. И тихо. Слишком тихо. Элиот включил свет в прихожей. И замер. Коридор был испорчен. Тёмный, бурый след тянулся от лестницы до самой входной двери — широкий, влажный, всё ещё липкий. Там, где сумка волочилась по полу, остались не только лужицы чёрно-бардовой слизи, но и маленькие белые точки. Личинки. Они были везде — на полу, на стенах, на нижних ступенях лестницы. Некоторые застыли неподвижно. Другие всё ещё извивались — медленно, вяло, но продолжали ползти. К теплу. К свету. К живому. Элиот почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Убрать, — сказал он себе вслух. — Просто убрать. Это просто... просто грязь. Обычная грязь. Он взял ведро, тряпку, щётку и ведро с водой. Работал молча, механически — натирал пол, смывал слизь, выкидывал личинок в мусорное ведро. Некоторые прилипали к пальцам — холодные, мягкие, отвратительно живые. Он стряхивал их, не глядя. Мысленно отключался. Час. Два. Три. К утру коридор был чист. Почти. Запах остался. Приглушённый, но въедливый — как напоминание. Как обещание. Элиот выбросил тряпки, вымыл руки до красноты, выпил двойную дозу снотворного. И лёг в кровать. Он провалился в сон мгновенно — как в чёрную, бездонную яму. Но Олли всё равно пришёл. Сначала была тишина. Та самая тягучая, ватная тишина, которая бывает только во сне — когда понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться. Потом послышались шаги. Мокрые. Тяжёлые. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Элиот не открывал глаз. Он знал, кто это. Знал, зачем. Но не мог шевельнуться — тело было чужим, тяжёлым, прибитым к кровати невидимыми гвоздями. — Папа. Голос изменился. Он всё ещё был детским. Всё ещё хриплым. Но в нём появилось то, чего раньше не было. Злость. Глухая, холодная, бесконечная злость. — Открой глаза, папа. Элиот не хотел. — Я сказал — открой. Веки подчинились не его воле. Они распахнулись сами — резко, болезненно. Олли стоял в ногах кровати. Мокрый. Весь. Его слипшиеся волосы облепляли обнажённый череп, стекая на плечи. Рваная одежда прилипла к телу, обрисовывая каждую сломанную кость, каждую впадину там, где когда-то были органы. Из пустых глазниц вытекала не чёрная слизь — вода. Мутная, речная, с мелкими песчинками и кусочками тины. С его рук, с ног, с разорванного живота стекали струйки. Они падали на пол с мерным, бесконечным звуком. Кап. Кап. Кап. Но вода была не чистой. В ней плавали личинки — белые, разбухшие от влаги, но всё ещё живые. Олли сделал шаг вперёд. Его сломанная нога волочилась по полу — но теперь она не скрипела. Она хлюпала. Влажно. Тошнотворно. — Ты выбросил меня, папа, — сказал Олли. Челюсть двигалась рыбой, с хрустом открываясь и закрываясь. — Ты выбросил меня в эту холодную, грязную воду. Ещё шаг. — Я тонул, папа. — Голос дрогнул — на секунду показалось, что сейчас он заплачет. Но вместо плача из глотки вырвался низкий, глухой смешок. — Снова. Как в тот раз, когда ты не остановился. Олли наклонил голову набок. Вода потекла быстрее — с волос, с подбородка, с обнажённой челюсти. — Ты думал, вода смоет меня? — Он засмеялся снова — страшно, надрывно. — Ты думал, река заберёт то, что не смог забрать ты? Труп приблизился вплотную к кровати. Мокрая, распухшая рука легла на край матраса. Вода пропитала ткань мгновенно — холодная, липкая, с запахом речной тины и чего-то ещё. Того самого. Сладковатого. — Мне было холодно в реке, папа, — прошептал Олли, наклоняясь к самому лицу Элиота. Из пустых глазниц капала вода — на щёки, на губы, на подушку. — Ещё холоднее, чем здесь. Ещё страшнее. Ещё больнее. Элиот хотел закричать. Не смог. Хотел закрыть глаза. Не смог. — Ты не избавишься от меня, — сказал Олли. Спокойно. Почти ласково. — Никогда. Я всегда буду возвращаться. Он выпрямился, развернулся — медленно, неестественно, волоча ногу. — И пошёл к двери. Растворился в темноте коридора. Оставив на полу мокрые следы. И воду. И личинок, которые извивались в лужах, подползая всё ближе к кровати. — Элиот проснулся с криком. Он сел, схватившись за грудь, — сердце колотилось так сильно, что казалось, рёбра сейчас треснут. В комнате было светло — утро уже наступило, серое, мутное, как и все предыдущие. Он перевёл дыхание. Заставил себя посмотреть на пол. Вода. Вокруг кровати — небольшие лужицы, ещё не высохшие. И в них — белые точки. Личинки. Они шевелились. Элиот закрыл глаза. Открыл снова. Не исчезло. А потом он поднял взгляд. Перед кроватью — прямо в проходе, там, где секунду назад стоял мокрый Олли — лежала сумка. Старая. Потрёпанная. Вся в воде. Та самая сумка. Та, которую он швырнул в реку. Та, которую он видел тонущей в чёрной воде, исчезающей в течении, уходящей на дно. Она лежала на полу спальни. Мокрая насквозь. С неё стекала вода — мутная, с тиной, с мелкими песчинками. Молния была расстёгнута до половины. Изнутри — темнота. И запах. Тот самый. Элиот смотрел на сумку, не дыша. — Этого не может быть, — прошептал он. — Этого не может быть. Я сам... я сам её выбросил. Я видел, как она утонула. Сумка не двигалась. Не открывалась. Не говорила. Но из расстёгнутой молнии, медленно, по капле, вытекала вода. Кап. Кап. Кап. И в этой воде копошились личинки. Элиот отвернулся. Сжал голову руками. И замер в этой позе — на кровати, в мокрой от собственного пота пижаме, глядя в стену и понимая: Олли не уйдёт. Никогда. Ни река. Ни таблетки. Ни молитвы не спасут. Потому что Олли — это не призрак. Олли — это наказание. Сумка лежала перед кроватью. Мокрая. Грязная. Неправильная. Она не должна была здесь находиться. Элиот собственными руками запихнул её в багажник, привёз к реке, швырнул в воду. Он видел, как течение подхватило её, как она уходила в глубину, как чёрная вода смыкалась над ней навсегда. Но она вернулась. Как Олли. Как кошмары. Как этот проклятый запах, который не выветривался ни через день, ни через неделю. Элиот сидел на кровати, сжимая голову руками, и смотрел на сумку между пальцев. Мокрое пятно под ней расползалось по полу всё шире. Личинки — несколько штук — уже выползли наружу и медленно ползли к нему. К теплу. — Нет, — прошептал он. — Нет. Ты не останешься здесь. Он встал. Ноги дрожали. Всё тело дрожало — то ли от холода, то ли от страха, то ли от той дикой, животной решимости, которая не знает ничего, кроме одного: «Избавиться. Любой ценой». — Вода не помогла, — сказал Элиот вслух, глядя на сумку. Голос звучал чужой — хриплый, надломленный, почти безумный. — Значит... значит, огонь. Он подошёл к сумке. Наклонился. Схватил за ремни — ткань была ледяной и мокрой, пальцы скользили, но он сжал сильнее. Слишком сильнее. До хруста в суставах. — Огонь всё сжигает, — бормотал он, волоча сумку к выходу из спальни. — Всё. Любую гниль. Любую... любую... Он не договорил. Потому что из сумки — тихо, едва слышно — раздался звук. Ш-ш-ш. Будто кто-то внутри вздохнул. Элиот замер на секунду. А потом дёрнул сильнее — по коридору, к лестнице, на улицу. Сумка волочилась за ним, оставляя мокрый след. В этот раз не кровавый — просто мокрый. Вода. Тина. И личинки, которые выпадали из расстёгнутой молнии и оставались на полу. Ему было всё равно. — Во дворе Элиот нашёл старую железную бочку. Когда-то в ней жгли мусор — ветки, старые доски, ненужные бумаги. Теперь она стояла в углу участка, ржавая, полупустая, готовая принять новую жертву. Он швырнул сумку внутрь. Она упала тяжело — с глухим влажным стуком, от которого бочка жалобно звякнула. Вода брызнула во все стороны, оставляя на ржавых стенках тёмные подтёки. Элиот достал зажигалку. Рука дрожала так сильно, что пришлось придерживать её другой. Щелчок. Другой. Третий. Маленький жёлтый огонёк вспыхнул между пальцев. Элиот посмотрел на него. На секунду задумался — о чём? О том, что делает? О том, правильно ли это? О том, что будет, если... Он отбросил мысли. И бросил зажигалку в бочку. Пламя лизнуло край сумки — сначала робко, неуверенно. Ткань была мокрой, не хотела загораться. Огонь шипел, дымил, гас и снова вспыхивал. Элиот подождал. Потом не выдержал — сбегал в дом, принёс канистру с бензином, оставшуюся после прошлогодних работ с генератором. Открутил крышку. Плеснул. Жидкость разлилась по бочке, пропитывая сумку, разъедая воду, смешиваясь с тиной и тем, что было внутри. Элиот отступил на шаг. И чиркнул второй зажигалкой — запасной, которую нашёл в кармане куртки. Пламя упало в бочку. И мир взорвался. Огонь взметнулся вверх — высокий, жадный, оранжево-жёлтый, с синими язычками в основании. Он жадно лизал сумку, пожирал ткань, трещал и шипел, выбрасывая в небо клубы чёрного, густого дыма. Запах горелой плоти ударил в нос мгновенно. Элиот отшатнулся, прикрывая лицо рукой, но не мог отвести взгляд от бочки. Ткань плавилась, лопалась, обнажая то, что было внутри. Он не хотел смотреть. Не хотел видеть. Но глаза отказывались закрываться. Тлеющая плоть. Чёрные, обугленные кости. Что-то, что извивалось в огне — не человек, не животное, нечто среднее, сжимающееся и дёргающееся в агонии, которой уже не должно было быть. Элиот стоял и смотрел, как горит его грех. Как плавится череп Олли — точнее то, что от него осталось. Как лопаются личинки — одна за другой, с едва слышными хлопками, разбрызгивая чёрную жижу. Как чёрно-бардовая слизь кипит и застывает в странные, пузырчатые корки. Огонь горел долго. Элиот стоял у бочки, пока пламя не начало угасать, пока чёрный дым не стал серым, пока не остались только тлеющие угли и пепел. Он заглянул внутрь. Пепел. Чёрный, горячий, перемешанный с обломками костей. Ничего, что напоминало бы сумку. Ничего, что напоминало бы тело. Только серая, безжизненная масса на дне ржавой бочки. Элиот выдохнул. Выдохнул так глубоко, что закружилась голова. И улыбнулся — в первый раз за много дней. Слабо, нервно, счастливо. — Готово, — прошептал он. — Всё готово. Её больше нет. Его больше нет. Он развернулся и пошёл в дом. Ноги несли легко — словно с плеч свалилась гора. Он даже не заметил, как улыбка стала шире. Он лёг в кровать. Не принимая таблеток. Не закрывая дверь. И заснул мгновенно — без снов, без звуков, без Олли. Впервые за всё это время — спокойно. — А потом Элиот проснулся. Он не знал — сколько прошло времени. Час? Два? Вся ночь? За окном было темно — то ли вечер, то ли утро, то ли какое-то другое, неправильное время. В комнате пахло гарью. Элиот сел на кровати. Повертел головой. Всё выглядело нормально. Дверь закрыта. Шторы задёрнуты. На полу — ни воды, ни личинок, ни чёрно-бардовой слизи. Он облегчённо выдохнул. Повернулся, чтобы встать. И замер. На подушке рядом с ним лежал пепел. Чёрный. Горячий. Ещё тлеющий. А на полу, прямо у кровати, стояла бочка. Та самая бочка. Ржавая, обгоревшая снаружи, всё ещё горячая. Из неё поднимался тонкий серый дымок. Элиот смотрел на неё, не веря своим глазам. — Как... — прошептал он. — Как она... Шорох. Из бочки. Элиот медленно, с замирающим сердцем, поднялся. Сделал шаг. Второй. Заглянул внутрь. Ничего. Только пепел. И обугленные остатки ткани. И запах, который уже начал выветриваться. Он перевёл дыхание. — Это просто... просто галлюцинация. Бочка осталась во дворе, а я... Треск. Элиот обернулся. В углу комнаты — там, где всегда появлялся Олли — копошилась тень. Маленькая. Сгорбленная. Она росла, поднималась, становилась всё отчётливее. Из темноты выступил Олли. Он был страшнее, чем когда-либо. Не мокрый. Не гниющий. Он был обгоревшим. Кожа — там, где она ещё оставалась — почернела и потрескалась, как старая земля в засуху. Кое-где виднелись глубокие, красные трещины, из которых сочилась всё та же чёрно-бардовая слизь — но теперь она кипела. Буквально кипела, пузырилась, испарялась с тихим шипением. Волосы исчезли. Череп обнажился — обугленный, с горящими красными точками там, где раньше были пустые глазницы. Глазниц больше не было. Были две раскалённые дыры, из которых струился тонкий дым. Челюсть — всё та же обнажённая челюсть — двигалась чаще, быстрее, как у бешеной собаки. Зубы почернели от копоти, но не сломались — они блестели маслянистым, злым блеском. Олли дышал. Нет — не дышал. Он выдыхал дым. Из разорванной грудной полости, из пустого живота, из каждой трещины в обгоревшей плоти вырывались тонкие струйки чёрного, едкого дыма. Вместе с ним — личинки, но теперь они были другими. Обгоревшими. Чёрными. Они трещали, лопались на глазах, но продолжали двигаться — изуродованные, полусмёртвые, но всё ещё живые. Олли сделал шаг. Пол заскрипел под его обугленной ногой — но не просто заскрипел, а хрустнул, как уголь под ногой. На полу оставался не след слизи — след сажи. Чёрный. Горячий. Пахнущий пеплом. — Ты сжёг меня, папа, — сказал Олли. Голос изменился. Он стал сухим, трескучим — как треск костра. С каждым словом из горла вырывались искры. — Ты сжёг меня заживо. Он шагнул ближе. Жар ударил от него — сухой, злой, почти невыносимый. — Мне было холодно в реке, папа. — Облитая кость челюсти дёрнулась в страшной пародии улыбки. — Но в огне... в огне было так больно. Он подошёл вплотную к кровати. Протянул руку — обугленную, пальцы — спекшиеся кости, между которыми тлели красные угольки. — Ты думал, вода смоет меня? — прошипел Олли. Искры вылетели из пустого рта и упали на одеяло, прожигая маленькие чёрные дырки. — Думал, огонь сожжёт меня? Он наклонился — совсем близко. Жар опалил лицо Элиота. Воздух стал сухим и горьким. Дым лез в глаза, в нос, в горло, заставляя кашлять. — Теперь я злой, папа, — сказал Олли. Голос вдруг стал громче — гулкий, как рёв пламени. — Я был просто грустным. Просто холодным. Просто одиноким. А теперь — я злой. Он выпрямился. Поднял обугленную руку над головой — и в ней что-то вспыхнуло. Маленький язычок пламени, который рос, пульсировал, метался. — Ты хотел от меня избавиться, — тихо сказал Олли. — А я теперь хочу, чтобы ты чувствовал то же, что и я. Пламя в его руке взметнулось. Элиот закричал. И проснулся. В своей кровати. В тихом, холодном, пахнущем гарью доме. За окном было утро. Серое. Мутное. Он медленно повернул голову. На прикроватной тумбочке лежала обгоревшая личинка. Чёрная. С пекшаяся. Но всё ещё слегка тёплая. А под кроватью тихо шипело. Элиот не стал смотреть. Он просто закрыл глаза и прошептал: — Прости меня. Просто... просто прости. Шипение не прекратилось. Оно стало громче.