Дневник Этьена. Запись №12

Из блокнота Этьена Лакруа. Лист вырван и вложен обратно — видимо, передумал выбрасывать. Клэр приходила сегодня. Мы пили чай в её кухне — тесной, с жёлтыми обоями и геранью на подоконнике. Она улыбалась. Настоящей улыбкой, не той дежурной, которой улыбаются похоронным агентам. Я подарил ей набросок — её портрет. Она сказала: «Вы очень талантливы, месье Лакруа». Я солгал, что рисую для души. Правда в том, что я набросал её за десять минут по памяти. И получилось лучше, чем любой из моих этюдов с натуры. Почему? Может быть, потому что я не смотрю на неё как на материал. Я смотрю на неё… как на человека. Это опасно. Я знаю, что должен делать: заманить, усыпить, вскрыть, залить. Формула отработана двенадцать раз. Но каждый раз, когда она наливает мне чай и спрашивает, как прошёл день, я понимаю: я не хочу её убивать. Я хочу, чтобы она жила. Чтобы улыбалась. Чтобы звонила мне просто так, а не потому что я её гипнотизирую. Жюльен заметил. Он сказал: «Ты влюбился в жертву. Как банально». Может быть, я и вправду влюбился. Но не в неё. В ту версию себя, которая не убивает. Которая может пить чай с женщиной и не думать о том, как будет выглядеть её позвоночник под лоботомией. Я не был таким никогда. Даже в детстве я ловил мух и сажал их на иглу. Но Клэр заставляет меня притворяться. И чем дольше я притворяюсь, тем меньше чувствую разницу между маской и лицом. Она рассказала мне сегодня, что её муж умер под поездом. Она не плакала. Она просто сжимала кружку так, что побелели костяшки. И я подумал: «Я знаю этот взгляд. Я сам так сжимаю скальпель, когда боюсь, что рука дрогнет». Мы слишком похожи. Оба скрываем что-то за улыбкой. Оба хотим, чтобы нас приняли такими, какие мы есть — но никогда не показываем правду. Если она узнает, кто я, она испугается. Или — что хуже — не испугается. Примет. Скажет: «Я тоже убивала, просто по-другому». Я не знаю, что страшнее. Жюльен требует закончить охоту. Говорит, что я затягиваю, что Клэр — просто мясо, что я должен передать её ему, если сам не могу. Я не передам. Я не отдам её даже ему. Потому что она — единственное, что напоминает мне: когда-то я был человеком. До того, как стал Анатомом. Внизу приписка химическим карандашом, почти стёршаяся: «Если ты это читаешь, Жюльен — оставь её. Или я начну охотиться на тебя.»