Глава 4. То, что скрыто за занавесками

*Квартира Джуди Хоппс, Гранд-Парк-Тауэрс, 14-й этаж. 21:30 того же вечера.*

Квартира Джуди была маленькой — студия с видом на парк, которую она снимала с тех пор, как переехала из Кроличьих Нор в большой город. Раньше здесь всё было строго, функционально: письменный стол, заваленный отчётами, узкая кровать у стены, кухонный уголок с идеально расставленными по ранжиру баночками для специй. Никаких излишеств. Никаких «ненужных» вещей. Жизнь офицера Хоппс была такой же организованной, как её патрульные маршруты. Но сегодня в этой квартире появилось кое-что новое. На подоконнике, в маленькой стеклянной вазочке, стоял букет лютиков. Рядом с ним — мокрая полицейская форма, небрежно перекинутая через спинку стула, и две пары ботинок у входа: одни — крошечные, серые, на липучках; другие — длинные, рыжие, с явными следами когтей на носах. Ник Уайлд стоял посреди комнаты, оглядываясь с таким видом, будто впервые попал в музей. Его хвост осторожно обвился вокруг собственных ног — привычка, выработанная годами жизни в тесных переулках, где лишнее движение могло задеть что-то важное или опасное. — Знаешь, — протянул он, разглядывая полку с книгами, — я представлял твою квартиру иначе. — Как именно? — Джуди возилась на кухне, пытаясь найти среди своих травяных чаёв что-то, что могло бы понравиться лису. Чёрный чай? Мятный? Или, может, у неё завалялась баночка какао? — Не знаю. Больше... розового цвета? — он провёл когтем по корешку «Уголовного кодекса Зверополиса», стоящего на полке. — И кроличьих фигурок. Много-много кроличьих фигурок. Фарфоровых. С бантиками. — Это стереотип, Уайлд, — фыркнула она, но в голосе слышалась улыбка. — Я лис, Кэрротс. Я состою из стереотипов на сорок процентов. Он продолжал осматриваться. Его взгляд скользил по стенам, выхватывая детали, которые Джуди давно перестала замечать. Фотография её семьи — двести семьдесят пять кроликов на одном снимке, папа держит табличку «Мы гордимся нашей Джуди!», мама плачет от счастья. Грамота за первое раскрытое дело — то самое, с миссис Выдрингтон. Старый билет в кино, приклеенный скотчем к зеркалу — фильм «Полуночный хищник», который они с Ником смотрели в первый год напарничества, когда он сказал, что «просто хочет убедиться, что ты не уснёшь на посту». — Ты сохранила его, — тихо сказал Ник, указывая на билет. Джуди обернулась. Её щёки слегка порозовели под серой шёрсткой. — Это был хороший фильм. — Это был ужасный фильм, — возразил он. — Ты уснула на третьей минуте и проспала до самых титров. — Я не уснула! Я... внимательно слушала с закрытыми глазами! — Ты храпела, Зайка. — Кролики не храпят! — Ты храпела, — повторил он с нажимом, но его глаза светились теплотой. — И пускала слюни. Мне пришлось сидеть неподвижно два часа, потому что ты уснула у меня на плече, а я боялся разбудить. У меня потом лапа затекла на три дня. Джуди замерла с чайником в лапках. Она не знала этого. Он никогда не рассказывал. — Ты мог разбудить меня, — сказала она неуверенно. — Не мог, — он покачал головой. — Ты была такой... уставшей. И такой спокойной. Это был первый раз, когда я увидел тебя расслабленной. До этого ты всегда была как сжатая пружина — готовая прыгнуть, бежать, догонять. А там, в кинотеатре, ты была просто Джуди. И я подумал: вот. Вот ради чего стоит терпеть эту дурацкую работу. Он замолчал, понимая, что сказал больше, чем планировал. Его уши слегка прижались к голове, а хвост нервно дёрнулся. Джуди поставила чайник на плиту и медленно подошла к нему. — Ты поэтому остался? — тихо спросила она. — В полиции. Тогда, давно. — Отчасти, — признался он. — Но в основном потому, что ты показала мне кое-что, чего я раньше не видел. — Что? — Что я могу быть... кем-то. Не просто лисом. Не просто бывшим мошенником. А кем-то, кто что-то значит. Он смотрел на старый билет, приклеенный к зеркалу, и Джуди видела, как в его глазах отражаются тени прошлого — тени, которые он редко показывал кому-либо. — Я ненавидел себя довольно долго, — сказал он почти шёпотом. — После того, как ты ушла с пресс-конференции, когда я понял, что ты действительно верила в меня... а я облажался. Я думал: ну вот, ещё одно подтверждение. Лисы не меняются. Лисы только притворяются. Но потом ты вернулась. И сказала, что я не просто лис. И я решил попробовать. Просто попробовать, понимаешь? Джуди взяла его за лапу. Молча. Просто держала, чувствуя тепло его пальцев. — Я рада, что ты попробовал, — сказала она. — Я тоже, — он наконец-то оторвал взгляд от билета и посмотрел на неё. — Иначе у меня не было бы всего этого. Квартиры с чайником. Лютиков на подоконнике. И тебя. Чайник на плите засвистел, разрывая тишину, и Джуди, вздрогнув, бросилась к нему, чтобы снять с огня. — Чай? — спросила она через плечо. — У тебя есть что-нибудь покрепче? — Морковный сок. — Господи, Хоппс, — он театрально закатил глаза. — Ты безнадёжна. Ладно, давай свой чай. Но только если ты добавишь туда мёд. Много мёда. Я заслужил сладкое после сегодняшнего дня.

Зверополис, полицейский участок №1. Следующее утро. 8:03.

Офицер Бенджамин Когтяузер сидела за стойкой ресепшена и пила свой утренний кофе — огромную кружку с надписью «Лучшая тётя в мире», которую ей подарили племянники на день рождения. Сегодня она заступила на смену раньше обычного, потому что прошлым вечером стала свидетелем того, чего, по её мнению, весь участок ждал уже года два. И теперь ей не терпелось увидеть продолжение. Дверь участка открылась, и вошли они. Ник и Джуди. Вместе. В форме. Как обычно. Но не как обычно. Во-первых, они держались за лапы. Во-вторых, у Ника Уайлда — самого Ника Уайлда, который вечно жаловался на ранние подъёмы и приходил на смену за две минуты до планёрки, со взъерошенной шерстью и зубочисткой в зубах, — сегодня был идеально завязанный галстук. И причёсанная шерсть. И какое-то странное выражение морды, которое Бенджамин затруднялась классифицировать. Оно напоминало... счастье? В-третьих, на груди у Джуди, приколотый к форменной рубашке, красовался крошечный жёлтый лютик — один из тех, что вчера стояли у неё на столе в стакане. Он был аккуратно прикреплён маленькой булавкой, и его лепестки слегка подрагивали при каждом шаге крольчихи. В-четвёртых, они не замечали никого вокруг. — ...и я говорю тебе, Уайлд, если ты ещё раз оставишь грязные носки на полу, я их сожгу. У меня есть доступ к полицейскому оружию, ты в курсе. — Кэрротс, это были не грязные носки. Это была временная инсталляция. Современное искусство. Ты просто не понимаешь. — Это была куча вонючей ткани, которую ты бросил рядом с корзиной для белья, но не в неё! — Разница в десять сантиметров! Ты придираешься! — Разница в десять сантиметров отделяет порядок от хаоса! Бенджамин подавилась кофе. Грязные носки. Рядом с корзиной для белья. Офицер Хоппс только что подтвердила то, о чём весь участок шептался с прошлого вечера: они живут вместе. Или, по крайней мере, Ник провёл эту ночь у неё. Из коридора, ведущего в офисную часть участка, выглянул Когтяузер — гепард-диспетчер с вечно сонным лицом и кружкой кофе в лапе. Его глаза округлились при виде пары, входящей в участок. — Они... — начал он шёпотом, обращаясь к Бенджамин. — Да, — кивнула она. — Серьёзно? — Да. — НАКОНЕЦ-ТО! — взревел Когтяузер так громко, что несколько папок свалилось с его стойки. — Я думал, они никогда не разберутся! Сколько можно было смотреть на эти взгляды через селектор? «Хоппс, ты в порядке?», «Уайлд, будь осторожен!». У меня уши вяли! Ник и Джуди замерли посреди холла. Их лапы всё ещё были сцеплены. Лютик на груди Джуди подрагивал. — Когтяузер, — медленно произнёс Ник, сужая глаза. — Ты подслушивал наши радиопереговоры? — Я диспетчер! — возмутился гепард. — Это моя работа! И позвольте вам доложить: вы двое были самой обсуждаемой темой в этом участке последние полтора года! У нас тотализатор был! — Что?! — хором воскликнули Ник и Джуди. Бенджамин поспешно спряталась за стойкой, делая вид, что очень занята сортировкой входящих писем. — Тотализатор! — повторил Когтяузер, ничуть не смущаясь. — На то, когда вы наконец признаетесь друг другу. Я поставил на «до конца этого служебного года» и, кажется, выиграл! Бенджамин ставила на «после какой-нибудь опасной передряги». Кто-то из отдела нравов — на «никогда, потому что они оба слишком упрямые». А шеф Буйволсон... — Что — шеф Буйволсон? — раздался громоподобный голос из-за спины. Все трое — Ник, Джуди и Когтяузер — обернулись. В дверях кабинета начальника стоял шеф полиции Буйволсон собственной персоной, огромный, как гора, с неизменной чашкой чая, которая в его ладони выглядела как игрушечная. Когтяузер побледнел (насколько вообще может побледнеть гепард) и попытался спрятаться за стойкой Бенджамин, но та предательски отодвинулась. — Шеф! — пискнул гепард. — Я просто... э-э... поздравлял офицеров с... хорошей погодой! — Погода дождливая, — заметил Буйволсон. — Вот именно! Хорошая дождливая погода! Очень... освежает! Буйволсон медленно перевёл взгляд на Ника и Джуди. Его глаза — маленькие, умные, прячущиеся под массивными рогами — скользнули по их всё ещё сцепленным лапам. По лютику на форме Джуди. По дурацки-счастливому выражению лица Ника, которое тот не мог скрыть, как ни пытался. Шеф сделал глоток чая. Очень медленно. Очень многозначительно. — Уайлд, — прогудел он наконец. — Я так понимаю, вы наконец-то перестали быть тем, кого Когтяузер называет «эмоционально-недоступным придурком»? Ник моргнул. Его хвост замер. — Когтяузер меня так называет? — Прости, дружище! — донеслось из-за стойки. — Это ещё политкорректно, — хмыкнул Буйволсон. — В неофициальной версии были прилагательные покрепче. Так вот. Я рад за вас обоих. Искренне рад. Но, — он сделал паузу, и воздух в холле сгустился, — имейте в виду: никаких поблажек на службе. Если вы думаете, что теперь будете получать лёгкие вызовы, то ошибаетесь. И если я хоть раз замечу, что вы целуетесь в патрульной машине... — Мы не целуемся в патрульной машине! — возмутилась Джуди, чьи уши покраснели до самых кончиков. — ...я лично напишу рапорт о нарушении субординации, — закончил Буйволсон. Но его глаза... его глаза смеялись. И когда он развернулся и ушёл обратно в кабинет, Ник мог поклясться, что видел, как уголок рта шефа дрогнул в улыбке. — Похоже, нас благословили, — пробормотал он. — Похоже, у нас тотализатор на рабочем месте, — мрачно отозвалась Джуди. — Это вообще законно? — Вряд ли. Но я впечатлён масштабом. Полтора года, Кэрротс. Полтора года мы были главным развлечением этого участка. — Ты так говоришь, будто гордишься этим. — Ну, — Ник ухмыльнулся, — если уж быть чьим-то развлечением, то хотя бы качественным.

Квартира Джуди. Та же ночь, но позже. Около полуночи.

Они лежали на кровати, которая оказалась удивительно удобной для двоих, несмотря на то что была куплена в расчёте на одну крольчиху. Ник занимал большую часть пространства, свернувшись вокруг Джуди, как большой рыжий вопросительный знак, а она уютно устроилась в изгибе его тела, прижимаясь спиной к его груди. Лютики на подоконнике тихо шелестели от сквозняка. — Ник, — тихо позвала она. — Ммм? — Расскажи мне о своём отце. Он замер. Его дыхание на секунду остановилось, а потом возобновилось — медленнее, глубже. — Что именно ты хочешь знать? — Что угодно. Что ты помнишь. Что ты готов рассказать. Долгая пауза. Джуди уже подумала, что он не ответит, но потом его голос зазвучал в темноте — тихий, хрипловатый, без привычных насмешливых ноток. — Он был хорошим, — сказал Ник. — По-настоящему хорошим. Не таким, как я. Он верил людям. Верил, что если делать свою работу честно, то и мир ответит тем же. Он был портным. Шил костюмы. Знаешь, у него были такие ловкие пальцы... он мог из куска ткани сделать что угодно. Я иногда смотрел на него и думал: я хочу быть таким же. Умелым. Уважаемым. — Ты стал таким, — сказала Джуди. — Нет, — он покачал головой, и его подбородок коснулся её макушки. — Я стал тем, кто носит костюмы, а не шьёт их. Я не создаю, я... пользуюсь. Но я пытаюсь. Последние несколько лет я пытаюсь быть больше похожим на него. — Ты подарил мне лютики, — тихо напомнила она. — Как он — твоей маме. — Да, — выдохнул он. — Да, я подарил тебе лютики. И знаешь... я думаю, он бы гордился. Не тем, что я стал полицейским. А тем, что я наконец-то нашёл того, ради кого хочется быть лучше. Джуди повернулась в его объятиях, чтобы видеть его лицо в лунном свете, льющемся из окна. — Я люблю тебя, Ник Уайлд, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — И это до сих пор кажется мне чудом. — Не чудом, — она улыбнулась. — Просто... клевер. Очень живучий клевер. И под этот тихий разговор, под шелест лютиков на подоконнике, под шум далёкого города за окном они уснули — лис и крольчиха, напарники, любовники и теперь нечто гораздо большее. Семья.