Часть 4

Глава 4. Записка

Несколько дней Полина существовала в классе как тень. Она приходила за минуту до звонка, садилась за свою третью парту у окна, доставала тетради и не поднимала глаз до конца уроков. На переменах уходила в библиотеку или в дальний угол коридора, где на подоконнике можно было сидеть, уткнувшись в телефон, и делать вид, что занята. Ни с кем не разговаривала. Никому не смотрела в глаза. Травля прекратилась. Мгновенно. Как отрезало. Лика Малиновская при виде Полины поджимала губы и демонстративно отворачивалась, но молчала. Егор Власов вообще старался не находиться с ней в одном помещении — стоило Полине войти в столовую, как он под любым предлогом сваливал. Остальные одноклассники, наученные горьким опытом чужого страха, просто игнорировали её. Никто не толкал, не шептал гадости в спину, не скидывал вещи с парты. Но и не заговаривал. Полина стала невидимкой в клетке со зверями, которые боялись даже рыкнуть в её сторону. Всё из-за одного имени. Барс. Она ловила себя на том, что постоянно думает об этом. Почему он вступился? Почему потом написал то сообщение в чате? Жалость? Скука? Желание показать власть? Она не знала. И боялась спрашивать. Дилара пару раз пыталась поймать её взгляд, может, даже подойти, но Полина тут же утыкалась в телефон, и Дилара отступала — не навязывалась. Вал и Лёха просто не обращали внимания, как и на всё, что не касалось их тусовки. А сам Барс… Он сидел теперь прямо за ней. Это случилось на третий день после инцидента. Их классная руководительница, уставшая женщина с вечным пучком на голове, решила устроить пересадку — «для улучшения дисциплины». Полину не тронули, она так и осталась у окна. А вот на «камчатке» кого-то перекинули вперёд, и на освободившееся место за Полиной сел он. Просто подошёл, бросил рюкзак на парту, откинулся на стуле и закинул ногу на ногу. Полина почувствовала это спиной — тяжёлое, давящее присутствие. Запах табака, смешанный с чем-то терпким, мужским. Тихий скрип его кед о пол. Она боялась пошевелиться. Казалось, он смотрит ей в затылок. Но он не смотрел. Ему было плевать. Он резался в телефоне, иногда перекидывался парой фраз с Валом через проход, и всё. Полина для него не существовала. Так прошло ещё два дня. На пятый день, на скучнейшей алгебре, когда учитель монотонно бубнил про логарифмы, а класс тихо умирал от тоски, Полина вдруг почувствовала лёгкий толчок в спину. Она вздрогнула. Что-то упало на её парту, прямо на раскрытую тетрадь. Сложенный вчетверо листок из клетчатой тетради. Сердце ёкнуло. Первая мысль — опять какая-то гадость. Она уже хотела смахнуть его на пол, но любопытство пересилило. Полина медленно, стараясь не привлекать внимания, развернула бумажку. Почерк был размашистый, небрежный, но вполне читаемый. Буквы крупные, с наклоном вправо. «Откуда именно? Не Саратов же. Я был в Саратове — там таких, как ты, не водятся. Барс.» Полина перечитала трижды. «Таких, как ты». Что это значит? Издевка? Комплимент? Просто констатация факта? Она закусила губу и украдкой оглянулась. Барс сидел, развалившись, и смотрел в окно с абсолютно отсутствующим видом, крутя в пальцах ручку. Ни намёка на то, что это он только что кинул записку. Она повернулась обратно. Щёки горели. Надо ответить? Или проигнорировать? Если проигнорирует — вдруг разозлится? Если ответит — что написать? Полина вырвала из тетради чистый лист, оторвала половину и мелким, аккуратным почерком вывела: «Из Энгельса. Это рядом с Саратовом. Там самолёты строят. Я их снимаю. А ты правда был в Саратове или просто написал?» Она сложила записку и, не оборачиваясь, аккуратно положила её на край парты сзади — туда, где сидел он. Через секунду бумажка исчезла. Минута тишины. Полина пыталась слушать про логарифмы, но в ушах стучала кровь. Потом снова лёгкий толчок в спину. Она развернула записку. «Был. Проездом. Мост через Волгу помню. Долбаный ветер. Энгельс — это где бомбардировщики? Ту-160? Белые лебеди?» Полина невольно улыбнулась. Он знает про «Белых лебедей». Она быстро настрочила ответ: «Да. Стратегические. Я их обожаю. Они красивые. Хищные и красивые. Как…» Она остановилась. Хотела написать «как ты», но стёрла. Дура. Нельзя так. Она зачеркнула последнее слово и дописала: «…как птицы. А ты разбираешься в самолётах?» Передала назад. На этот раз ответ пришёл быстрее. «Нет. Просто запомнил. Мой батя в авиации крутился когда-то. Потом в бизнес ушёл. А ты реально их снимаешь? Есть норм кадры?» Полина прикусила губу, чтобы не засмеяться в голос. Норм кадры. Она достала телефон, нашла в галерее один из любимых снимков — закат над взлётной полосой, и на его фоне силуэт взлетающего «Белого лебедя», подсвеченный золотым. Она быстро набросала в записке: «Есть. Могу показать. Не здесь. После урока, если хочешь.» И передала. Долгое молчание. Полина уже решила, что переборщила, что сейчас он просто порвёт записку и забудет. Она сжалась, ожидая насмешки. Толчок в спину. Она развернула листок. Там было всего одно слово, написанное тем же небрежным почерком, но почему-то от него внутри всё перевернулось: «Хочу.» И ниже, мельче: «После шестого. У запасного выхода.» Полина сглотнула. Медленно сложила записку и спрятала в карман юбки. Она не оборачивалась. Просто сидела и смотрела в тетрадь, не видя цифр. За спиной скрипнул стул — Барс потянулся, зевнул и снова уставился в телефон, как будто ничего не произошло. Но теперь она чувствовала его присутствие каждой клеточкой. Тяжёлое. Горячее. Опасное. И почему-то от этого не хотелось бежать.