Часть 33

Так, прежде чем начать

Мне интересно, кто там исправляет

Мои же слова и буквы?

Я сама указала пб, НО

Я перед тем как выложить

Все тщательно перечитываю

Глава 33. Останься

Небо за окном начало светлеть — из чёрного превращаясь в густо-синее, еще не скоро обещая зимний рассвет. Фейерверки давно стихли, город спал, укутанный снегом и тишиной. В квартире Барса тоже было тихо: Вал и Лёха, намучившись с приставкой, уснули прямо на диване в гостиной, даже не добравшись до расстеленного на полу матраса. Дилара свернулась калачиком в кресле, укрывшись пледом, и тихо посапывала, прижимая к груди телефон с той самой исторической фотографией. Лорд спал у её ног, изредка дёргая лапами во сне — видимо, гонялся за игрушечным самолётом. А на подоконнике, в том же коконе из света гирлянды и морозных узоров, сидели Полина и Дима. Они не спали. Они говорили. Обо всём и ни о чём. О самолётах и о том, как Барс в детстве боялся летать, хотя теперь ему было стыдно в этом признаваться. О Лорде и о том, как Дима нашёл его щенком на улице, грязного и голодного, и просто не смог пройти мимо. О маме Полины и о том, как она похожа на неё внешне, но совсем не похожа характером — слишком мягкая, слишком доверчивая, слишком любящая Андрея. Об Андрее Полина говорила мало и глухо, и Дима не настаивал. Просто сжимал её ладонь в своей и молчал, давая понять, что он рядом. Он целовал её. Снова и снова. Не жадно, не торопливо — мягко, почти лениво, будто у них было всё время мира. В уголок губ, в скулу, в висок, в кончик носа — она смеялась и отворачивалась, но он возвращал её лицо к себе, осторожно, пальцами за подбородок, и снова находил её губы. Это было похоже на наваждение. На сон. На что-то, чего они оба ждали так долго, что теперь не могли насытиться. Часы на телефоне показывали начало шестого. Полина взглянула на экран и вздохнула. — Мне пора, — сказала она тихо, упираясь ладонью в его грудь. — Мама будет волноваться. Она разрешила встретить Новый год, но не ночевать. — Останься, — он перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал запястье — туда, где тонкая голубая жилка билась в такт сердцу. — Не могу. Правда. — Можешь. — Он поцеловал выше, в сгиб локтя, и она вздрогнула. — Напиши маме, что останешься, потому что все остаются. Она поймёт. — Дима… — Полина. Он смотрел на неё снизу вверх — она сидела чуть выше, на подоконнике, а он стоял перед ней, опираясь руками по бокам от её бёдер. В его тёмных глазах не было давления, только просьба. Тёплая, почти детская, неожиданная для того, кто привык носить маску опасного и безразличного. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он просто. — Сегодня. Сейчас. Останься. Пожалуйста. Она колебалась. Кусала губу, смотрела на него, на спящих друзей, на Лорда, который перевернулся на другой бок и смешно задрал лапу. В квартире было тепло, уютно, пахло хвоей и мандаринами, и за окном медленно падал редкий снег. — Ладно, — сдалась она. — Но только до утра. И я сплю в одежде. — В одежде неудобно, — тут же возразил он, и в глазах заплясали знакомые искры. — У меня есть рубашка. Мягкая. Клетчатая. С длинными рукавами. Тебе понравится. Она закатила глаза, но улыбнулась. Он привёл её в спальню. Достал из шкафа ту самую рубашку — в красно-чёрную клетку, фланелевую, действительно мягкую и явно великую для неё размера на три. Протянул ей. — Держи. Переодевайся. — Выйди, — скомандовала она, прижимая рубашку к груди. — Чего? — он приподнял бровь. — Туманова, я тебя целовал всю ночь, а теперь ты меня выгоняешь? — Выйди, Барс. Я стесняюсь. — Чего ты стесняешься? Мы же… — Выйди! Она упёрлась ладонями в его грудь и вытолкала за дверь. Он упирался, возмущался, пытался вставить что-то про «все одинаковые» и «чего я там не видел», но Полина была непреклонна. — Я не шучу, Дима! Я быстро, подожди минуту! Она захлопнула дверь перед его носом и привалилась к ней спиной, переводя дыхание. Сердце колотилось как бешеное. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном бросал на пол бледный прямоугольник света. Она быстро стянула платье, аккуратно повесила его на спинку стула и натянула его рубашку. Та пахла им — табаком, чем-то терпким, мужским, и этим запахом хотелось дышать бесконечно. Рукава пришлось закатать в несколько раз, подол доходил почти до колен, но ткань была мягкой, уютной, как объятие. Она глубоко вздохнула, поправила волосы и открыла дверь. Он стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и ждал. Увидев её — в своей рубашке, с раскрасневшимися щеками, с огромными голубыми глазами, в которых плясали отблески уличного фонаря, — он замер. Просто смотрел. Долго. Молча. — Ты… — начал он хрипло и осёкся. Потом шагнул вперёд, взял её за руку и повёл к кровати. — Идём. Холодно. Она забралась под одеяло первой, чувствуя, как прохладная простыня холодит ноги. Он лёг рядом, на бок, лицом к ней, и сразу притянул к себе, укладывая её голову на своё плечо. Его рука легла на её талию, прижимая ближе, и она почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки. — Удобно? — спросил он тихо, уткнувшись носом в её волосы. — Удобно, — прошептала она, и это было правдой. Никогда в жизни ей не было так уютно, так спокойно, так правильно.