Часть 4

После того как меня исключили из соревновательной группы, я не пошла домой сразу. Я бродила по городу два часа, зашла в три магазина. Вот что в моём пакете: Две пачки круассанов с шоколадом Упаковка слоёных трубочек со сгущёнкой Шесть штук пирожное «картошка» Пачка сырных чипсов Бутылка густого шоколадного молочного коктейля И на десерт коробка эклеров с заварным кремом Я несу пакет домой, и он тяжёлый. Почти такой же тяжёлый, как моё тело. На подъёме к дому я чувствую, как бёдра трутся друг о друга, как пот стекает по спине, как живот колышется под футболкой. Мне стыдно, но внутри предвкушение. *** Я выкладываю всё на кухонный стол. Круассаны пахнут маслом и шоколадом. Чипсы сыром. Эклеры блестят глазурью. Я сажусь на стул, он слегка скрипит подо мной, и я ловлю себя на мысли, что раньше он не скрипел. Первый круассан я съедаю, почти не жуя. Второй следом за первым. Третий туда же. Живот начинает наливаться. Я чувствую, как наполняется желудок, как стенки растягиваются, принимая новую пищу. Я беру пирожное «картошка». Оно мягкое, поэтому остается в пальцах. Я медленно облизываю шоколадную крошку с пальцев . Потом ем второе, потом третье. Потом я открываю чипсы и начинаю закидывать их горстями. Я чувствую, как они царапают нёбо и застревают в зубах. И щедро запиваю их коктейлем. Где-то на пятом эклере я замечаю, что джинсы стали впиваться в живот. Ткань натянута на пузе, как барабан. Я расстёгиваю пуговицу, но легче не становится. Молния ползёт вниз сама, под напором распирающего живота. Я сую руку под резинку трусов, глажу надутый и твёрдый живот. Кожа горячая, натянутая до блеска. Я надавливаю, внутри урчит, и из горла вырывается маленькая, влажная отрыжка. — Ещё, — шепчу я. Откусываю следующий эклер, крем случайно вытекает на подбородок, и я слизываю его языком. Ещё… Джинсы буквально трещат. Сначала тонкий, даже предупреждающий звук где-то сбоку. Я замираю и смотрю вниз. Ткань на бедре натянута так, что видна каждая складка под ней. — Нет… — шепчу я, но внутри всё трепещет. Я наклоняюсь за следующим эклером — и шов по боку лопается. Джинсы разошлись от кармана до колена, обнажив мягкое бедро с розовыми полосками растяжек. Я смотрю на порванные джинсы. На своё распухшее бедро. На живот, который вываливается наружу, потому что пуговица больше не держит. Я порвала джинсы. Я порвала гребаные джинсы. Потому что я слишком большая, слишком толстая, слишком… Я провожу рукой по обнажённому бедру. Я трогаю растяжки, они слегка впалые и беловатые, как шрамы. Я чувствую это снова. Пульсирующее чувство между ног. Низ живота сжимается в такт тому, как я глажу свой огромный, набитый живот, как перебираю пальцами порванную ткань джинсов. Я отодвигаю стул назад. Стягиваю джинсы с ног, получается плохо, потому что бёдра слишком широкие, а штанины узкие. Остаюсь в растянутых трусах и футболке, которая уже не прикрывает живот. Футболка задирается сама собой, оголяя складки под лопатками, толстую талию, огромный и такой твёрдый живот. Я смотрю на себя в тёмное окно. И вижу свое большое тело. Мне должно быть противно, да и мне стыдно, ведь меня только что исключили, моя карьера закончена. Но между ног пульсирует. Я откидываюсь на стул, чтобы раздвинуть ноги и сую руку в трусы. Пальцы находят клитор, он уже набухший, достаточно влажный и горячий. И я начинаю двигать пальцами в ритм с дыханием, в ритм с урчанием живота. В ритм с тем, как я сжимаю другой рукой свой огромный, набитый живот, чувствуя, как внутри перекатывается тяжесть съеденного. В голове картинки. Как я выгляжу в зеркале: мой второй подбородок, мои мягкие плечи, мои тяжёлые бёдра. Представляю как я стою на весах, они показывают 84 килограмма, но уже наверняка больше. Я порвала джинсы. Я слишком большая, чтобы танцевать. Я слишком большая, чтобы быть любимой. Я слишком большая… И это так возбуждает, что я кончаю быстрее, чем когда-либо. Пальцы ходят хаотично, я стону, ловля ртом воздух. Потом резко выдыхаю, и по телу проходит судорога. Я замираю, сжимая живот, и чувствую, как внутри всё сжимается и разжимается. Слышу только своё тяжёлое дыхание, ну и урчание переполненного желудка. Я не успеваю привести себя в порядок, как слышу щелчок ключа в замке, а потом голос мамы: — Аня, мы приехали пораньше, ты где? Я, мягко говоря, в панике. Я сижу на кухне в порванных джинсах, спущенных до колен, в растянутых трусах, с залитой кремом футболкой и крошками на груди. Передо мной горы пустых упаковок, обёртки от пирожных, пустая бутылка из-под коктейля. Дверь открывается и мама замирает на пороге. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на стол, на мои порванные джинсы, на мой огромный и голый живот, вывалившийся из футболки. У меня раскроснелись щеки от стыда, и о боже я знаю что в этом положении мой живот окажется особоенно большим, а голова наклонена так, что подбородка чуть ли не три. Потом её взгляд опускается к моим трусам, там между ног лежит моя рука, которую я не успела ее убрать… — Боже, — выдыхает она. — Боже, Аня… Она закрывает лицо руками. Поворачивается ко мне спиной. Я слышу, как она всхлипывает. Как отец тихо говорит: «Что там?» и замолкает. Я сижу, смотрю в одну точку, чувствую, как медленно застывает крем на моём подбородке, как бьётся сердце где-то в горле. Меня только что видели. Всю целиком, почти голую, грязную и толстую. И внутри, в самом дальнем, тёмном углу, пульсирует последняя волна. Они узнали. Всё узнали. И мне почему-то… легче.