Сон

Аманет проснулась от того, что кто-то звал ее по имени. Голос был низким, тягучим - не мужским и не женским, а каким-то другим, как будто говорил не человек, а сама темнота вокруг. Он звал ее негромко, но настойчиво, и в этом зове слышалось предостережение: Не бойся того, что увидишь. Бойся того, что может быть сокрыто внутри. Она села на топчане, обводя взглядом сумрачную комнату. За окном только начинало светать - серый, молочный рассвет разлился над глинобитными крышами поселения. Дом Реммао выглядел днем почти уютно, но сейчас, в этих призрачных сумерках, казалось, что стены дышат. Аманет поежилась и натянула одеяло до подбородка. “Приснится же такое”, - подумала она, но тревога осталась, свернувшись в груи тугим комком. Вылезать из постели не хотелось. Вчерашний день вымотал ее до костей - переезд, разговор с Тизианом, этот дом, пятна крови на полу и спор о магии. Амен, который смотрел на нее так, будто видел насквозь. Эва, согласившаяся на ритуал. И все они, собравшиеся в ее временном жилище, обсуждавшиеся ее судьбу как вещь, которую можно отправить в Мемфис или оставить здесь. “Сегодня”, - напомнила она себе. - “Интересно, как это? Почувствую ли я что-нибудь? Запомню?”. Эва придет. Амен будет стоять рядом и наблюдать. Аманет закрыла глаза, но сон не возвращался. Голос из темноты исчез, оставив после себя только тишину и смутную тяжесть в затылке, как будто кто-то провел холодным пальцем по ее мыслям. Она встала. Пол под босыми ногами был холодным, несмотря на утреннюю духоту. Аманет накинула на плечи накидку, которую ей вчера дала Агния - от нее пахло пряными травами и старым дымом. Хорошо, что Тизиан вчера не заметил, что у Аманет почти нет никаких вещей. “Хотя, может еще и спросит - надо будет что-нибудь придумать”. - подумала девушка. “Надо чем-то себя занять. Ждать - хуже всего. Буду сидеть сложа руки - сойду с ума.” Девушка огляделась. Взгляд упал на сундук в углу - тот самый, из которого вчера Рэймсс забирал вещи брата. Крышка была приоткрыта. Аманет подошла, заглянула внутрь. Осталось немногое: глиняная посуда, обрывки веревки, свернутый в трубку лист папируса и деревянная дощечка с углублениями. Аманет вытащила папирус, осторожно развернула его - он был исписан с одной стороны, но … как будто не до конца. Как будто человека что-то отвлекло. “Чужие письма ведь читать некрасиво, верно?” - размышляла Аманет, - “Что ж, я подумаю об этом завтра.” Важнее была та штука, что лежала на дне сундука. Длинная, тонкая, из высушенного тростника. Один конец был косо срезан и заострен, а на самом кончике виднелись темные потеки, будто кто-то много раз макал его в чернила. “Калам”, - вспомнила Аманет. Такой был у них в экспозиции. Она часто останавливалась возле него и рассказывала школьникам об образовании в Древнем Египте. Она взяла калам в руки. Он был легким, гладким на ощупь. В другом углу сундука нашелся и небольшой глиняный горшочек с черной, тягучей жидкостью на дне. “Чернила!” - подумала она, - “Вот и все, что нужно для письма.” Аманет села на табурет, положила папирус перед собой. Она осторожно макнула калам в остатки чернил - на кончике осталось совсем немного, но достаточно, что написать несколько знаков. Затаив дыхание, Аманет коснулась папируса. Калам скользнул по поверхности, оставляя за собой неровную, но вполне четкую линию. Она выписала первый знак. просто знак. А потом еще один. И еще. “🜳, ㇌”, - шептала она, выводя письмо. - “ẞ, 🝠”. Странное чувство - писать на языке, которым говорили эти люди. Настоящем языке Египта*. Аманет вдруг подумала, что ее почерк, наверное, ужасен для местных писцов - непривычный, угловатый, неотточенный. Но это не имело значение. Девушка выдохнула от того, что она может быть хоть чем-то полезной этому миру и этим людям. Иначе, скорее всего, она бы просто умерла на улице. Она писала не останавливаясь, заполняя строчку за строчкой. Писала все, что угодно. Описывала, что с ней случилось, писала список вещей, что стояли в доме Реммао. Потом начала писать имена. 𓄿𓅓𓄿𓈖𓏏 - “Аманет”, 𓄿𓆯𓅲 - “Эва”, - проговаривала девушка, - 𓋴𓏏 - “Сет”, 𓄿𓅓𓈖 𓂋𓄿 - “Амон Ра”. У Аманет получалось все лучше и лучше. Она заулыбалась как ребенок на первом уроке в школе. 𓄿𓅓𓈖 - 𓎼𓃭𓅓𓇌 𓊪𓇋𓋴𓏏𓄿𓏏 - “Амен - хмурый эпистат.” - в конце фразы девушка нарисовала улыбочку. На секунду ее развеселила эта маленькая шалость. А потом она замерла. Рука застыла над папирусом, будто вспомнила то, о чем сама Аманет старалась не думать - о доме. О Петербурге. О языке, который был ее родным, ее единственным и по-настоящему своим. “Напиши”, - прошептал внутренний голос. - “Напиши хоть что-нибудь. Пока не забыла, как”. Аманет глубоко вдохнула, макнуа калам в остатки чернил и вывела на папирусе одно-единственное слово: “Санкт-Петербург”. Буквы были непривычными - кириллица на папирусе казалась чужеродной, как инопланетный язык. Ни один египтянин не смог бы ее прочитать. Ни один грек. Никто в этом мире. “Мама”, - написала она следом. “Папа. Музей. Эрмитаж”. Слезы застилали глаза, но она продолжала - писала имена друзей, названия улиц, свой старый адрес. Писала то, что никто здесь не увидит. Писала для себя - как заклинание, как молитву, как обещание, что она не забудет. “Россия” - вывела она дрожащей рукой. Калам скрипнул в последний раз, и чернила кончились совсем. Аманет отложила инструмент и уставилась на исписанный лист папируса. Иероглифы соседствовали с кириллицей, египетские имена - с русскими словами. Отражение того, кем она стала сейчас - ни здесь, ни там, ни в прошлом, ни в будущем. “Я забуду,” - подумала она с внезапной, пугающей ясностью. - “Пройдет год, два, пять лет - и я начну забывать русские слова. Сначала редкие, потом простые. Забуду, как пишется “библиотека”. Забуду, как звучит голос мамы. А потом … потом вообще перестану думать по-русски”. Она провела пальцами по строчкам, чувствуя шершавость папируса. “Нельзя”, - твердо сказала она себе. - “Нельзя забывать. Это все, что у меня осталось. Ни дом, ни работа, ни прошлое. Только память. И если я потеряю ее - я потеряю себя”. Аманет сидела на топчане, сжимая в руках калам, и смотрел в окно. Солнце поднялось выше, заливая комнату желтым, теплым светом. Поселение просыпалось. “Сегодня Эва войдет в мой сон”, - подумала Амнет. - “А я впервые в жизни могу столкнуться с настоящей магией!” В дверь постучали - три коротких удара. Аманет вздрогнула и поспешила открыть - на пороге стоял Амен. - Эва будет через пару минут, - сказал он заходя в дом. - Ты готова? - Да … наверное … не знаю. - затараторила девушка. - В моем мире нет магии, так что я не представляют, что меня ждет. Амен сел на табурет рядом со столом. - В каком смысле? - спросил он. - Вы успели похончить со всеми колдунами? - Нет, вы не поняли. В моем мире магии не существует. Не потому что мы убили всех людей, кто владел бы ей, а просто потому что … ее нет … магия - это лишь вымысел и сказки. Аманет смущенно смотрела на Амена, она не совсем понимала, о чем он пытается ее спросить. Девушка продолжила: - Конечно, в нашем мире есть люди, которые говорят, что владеют магией или видят мертвых и умеют с ними общаться. Но они просто обманщики. Они лгут людям, чтобы получить какую-то выгоду, - Аманет присела на табурет напротив Амена, - Ну, или они просто не в своем уме. Амен смотрел на нее исподлобья. Наверное, он тоже пытается осознать то, что она только что сказала. Тишина затянулась. Такая густая, что Аманет показалось — сейчас стены дома сомкнутся и раздавят их обоих. — Нет магии, — повторил он. Не спросил. Констатировал. Как приговор. — Нет, — тихо сказала Аманет. — Совсем. — И как вы живёте? — спросил он наконец. — Как все. Обычно. — Аманет пожала плечами. — Мы не вызываем духов. Наши мёртвые… — она запнулась, — наши мёртвые остаются мёртвыми. Никто не возвращается. Никто не говорит с ними. — Вы не говорите с мёртвыми? — В голосе Амена прозвучало что-то странное. Не насмешка. Скорее — непонимание. Как будто она сказала, что люди в её мире не дышат. — Нет. Даже если кто-то утверждает обратное — это ложь или безумие. - Значит вы решаете свои проблемы своими собственными силами. - отрезал Амен. - Это … похвально. В дверь снова постучали. Это была Эва. Аманет впустила ее, в руках девушки была какая-то черная маска. - Ну что, начнем? Эва выглядела иначе - собранной, почти чужой. В ее руках была черная маска, материал которой Аманет угадать не смогла. Заметила лишь то, что она было похожа на богиню Баст*. Амен, сидевший на табурете, перевел взгляд на маску. - Зачем это? - спросил он. - Все здесь и так знают, кто ты. - Маска нужна для концентрации, - ответила Эва, не глядя на него. - Это не только для того, чтобы скрывать личность. Когда я вхожу в чужой сон, я не должна быть собой, а маска в этом помогает. Амен недоверчиво смотрел на Эву. - Делай, что должна. Шезву выдохнула, негромко, но облегченно. Потом повернулась к Аменет. - Ты должна лечь, - сказала она мягко, - И закрыть глаза. Аманет послушно легла, чувствуя, как солома в тюфяке впивается в спину через ткань. - А что, если я не смогу уснуть? - спросила Аманет. Или если мне приснится не моей прошлое, а те дни, когда я уже была в Египте? - Расслабься, - ответила Эва, - Просто закрой глаза и подумай о чем-нибудь из своего прошлого: о людях, или о местах. Аманет закрыла глаза. Она почувствовала, как Эва легла рядом с ней на топчан. Они лежали так близко друг к другу, что Аманет почувствовала запах, который исходил от девушки. Запах диких ягод и … мяты. Это напомнило Аманет один день из прошлого. Они тогда однокурсниками собрались в одном баре в Петербурге, чтобы отметить сдачу курсовых работ. Было лето, но вечер все равно был прохладным. Они вышли из бара всей толпой и решила погулять по городу. Аманет шла позади всех и любовалась рекой, и вдруг она почувствовала этот самый запах: мята и ягоды. Она обернулась и увидела магазинчик с аромамаслами и мылом. Девушка тогда подумала, что обязательно зайдет туда как-нибудь, но … не успела. Аманет все дальше погружалась в воспоминания о том дне, и сама не заметила как провалилась в сон. *** Эва надела маску. Она дышала ровно и глубоко, пытаясь понять чувства девушки. Чтобы проникнуть в чужой сон нужно полностью погрузиться в мысли человека. “Но как можно понять мысли человека, который не то что с других земель, а из другого времени … другого мира?”, - переживала Эва, - “О чем она думает? О чем переживает? Что чувствует?” Мысли роились в голове Эвы, и это было ей совсем не на руку. “Что бы чувствовала я, если бы попала в другой мир?” - размышляла девушка. “Смятение, страх … печаль. Я бы скучала по своим родным и друзьям. Я бы боялась людей из этого мира. Я бы … страшилась своего будущего.” Постепенно Эва почувствовала, что засыпает. Медленно, постепенно, она проникала в мысли Аманет. Эва не спешила открывать глаза, она пыталась постепенно почувствовать где находится. Теплый египетский воздух постепенно сменился прохладным ветерком, а затем и настоящим холодом и девушка услышала шелест, такой знакомый. “Река?” Эва открыла глаза. Было холодно и изо рта шел пар. Вокруге нее был мир, которого она никогда не видела. Высокие, невероятно высокие здания из камня и стекла тянулись к серому небу. Под ногами твердая, серая поверхность, ровная как столешница, но длинная, уходящая куда-то вдаль вдоль воды. Река была широкой, темной, с серыми волнами, которые лениво лизали набережную. Это не Нил. Эва знала Нил. Нил был теплым, золотистым, пах илом и жизнью. Эта река пахла холодом, металлом и чем-то чужим, непонятным. Эва сделал шаг и чуть не упала. Ее сандалии зацепились за выступ на дороге, похожий на ступеньку. “Зачем делать ступени посреди дороги?” - подумала девушка. Вокруг шли люди. Много людей. Больше, чем она видела когда-либо на одной улице. Они двигались быстро, не глядя по сторонам, - мужчины и женщины в странных одеждах, не похожих ни на египетские, ни на греческие. По ним было понятно только одно: им было холодно. Короткие волосы у женщин. Яркие ткани. Громоздкая обувь. Каждый третий держал в руках какой-то предмет, он был похож на плоскую шкатулку и почему-то светился. Эва не могла понять, что это и почему они все так пристально туда смотрят. А потом мимо нее пронеслось что-то большое. Эва отшатнулась. Это было что-то огромное, блестящее … из железа. Оно двигалось как будто само, без лошадей или быков, без всякой видимой тягловой силы. Колеса вращались сами, выдыхая теплый воздух. Оно скрылось за поворотом, но через секунду появилось другое. И третье. Эва прижалась спиной к забору, который отделял дорогу от реки. Она чувствовала как колотится сердце где-то в горле. Мир вокруг нее гудел, сверкал, двигался с пугающей скоростью. “Это сон,” - напомнила она себе. - “Это не по-настоящему.” Но холод был настоящим. Ветер, идущий с реки, был настоящим. И этот запах - чего-то чужеродного, непонятного, в ее мире ничего так не пахло. И тогда она увидела Аманет. Та шла по дороге вдоль реки в компании нескольких человек - молодых людей, одетых так же странно, как и все вокруг. Они смеялись, жестикулировали, пили что-то из каких-то маленьких белых кружек, от которых шел пар. В Египте таких не было. “Надо перестать удивляться. Это уже не мой мир.” - остановила себя Эва. Аманет была другой. Не той растерянной, напуганной девушкой, которая появилась из озера в египетской пустыне. Не той, на глазах которой наворачивались слезы от окружающего ее мира. Она улыбалась. По-настоящему. Широко, открыто, запрокинув голову назад, так, что ее светлые волосы развевались на ветру. “Красивая”, - подумала Эва. - “Такая красивая … счастливая”. Аманет что-то сказала своим спутникам, и те засмеялись еще громче. Один из них, высокий парень в темной одежде, обнял ее за плечи. Жест был легким, будничным - так обнимают сестру или старую подругу. Эва сделала шаг вперед. Она хотела подойти ближе, рассмотреть лица этих людей, запомнить их - вдруг это важно? Но когда она подняла голову, компания уже разошлась. Люди расходились в разные стороны, махали друг другу на прощание, кричали что-то, чего Эва не понимала. Язык был не греческим и не египетским. Он был быстрым, гортанным, Эва не могла повторить ни слова. “Видимо это ее родной язык.” Аманет осталась одна. Она вышла на мост - широкий, каменный. Она остановилась у самого края, глядя вниз, на темную воду. Ветер трепал ее волосы. Одежда развевалась на ветру. Эва осторожно пошла за ней. Мост был длинным, скользким от влаги и каждый шаг давался с трудом. Аманет обернулась. Не сразу. Сначала просто повернула голову, как будто чувствовала чужой взгляд. Потом медленно, не спеша, посмотрела прямо на Эву. - Ты здесь, - сказала она. Не удивилась. - Да, - ответила Эва. Она подошла ближе, встала рядом. Заборчик, который отделял их от воды, был холодным под пальцами. - Это твой мир? - Только его часть. - Аманет снова посмотрела на воду. - Петербург. Город, в котором я родилась и выросла. - Здесь холодно. - Большую часть года здесь холодно. Это часть его очарования. Эва посмотрела на нее. Аманет действительно была красивой. Не той правильной, статуарной красотой, которую рисовали на греческих вазах, а живой, человеческой, с морщинками в уголках глаз, которые появлялись, когда она улыбалась, и странной, щемящей грустью, которая не исчезала даже сейчас, когда она была дома. - Почему ты стоишь здесь одна? - спросила Эва. - Твои друзья ушли? - Это ничего, - улыбнулась девушка, - Я люблю бывать здесь наедине с собой, смотреть на воду. Аманет помолчала. Потом тихо произнесла. - Каждый раз, когда я смотрю на реку, у меня возникает навязчивое желание прыгнуть в нее и искупаться в прохладной воде. Эва озадаченно смотрела не нее. - У тебя нет такого чувства? - спросила Аманет. - Нет, - ответила шезму, - Да и плавать я не умею. Девушка рассмеялась коротко и звонко. - Не умеешь?, - она схватила Эву за руку, - Тогда я тебя научу! Она взяла Эву за руки и стала падать назад, таща ее за собой. Перила вдруг исчезли, под ногами не осталось ничего - только холодный, влажный воздух и темная вода, которая стремительно приближалась. Эва вскрикнула, но крик утонул в шуме ветра и плеске волн. Они падали. Вместе. Вода сомкнулась над ними. И Эва проснулась. *** Амен сидел на табурете у стены и наблюдал. Эва лежала на топчане рядом с Аманет, их лица находились так близко. Они обе уже были в другом месте. Внутри Аманет. В её снах. Амену оставалось только ждать. Он не любил ждать. За много лет охоты он привык к действию — выследить, настигнуть, наказать. Бездействие всегда раздражало его, заставляло чувствовать себя беспомощным. Но сейчас он просто сидел и смотрел. Комната была тихой, но здесь, внутри дома Реммао, время словно остановилось. Свет из маленького окна падал на лица девушек, разделяя их на свет и тень. Амен перевёл взгляд на Аманет. Он смотрел на неё часто. С тех пор, как она вынырнула из того проклятого озера в пустыне, его взгляд то и дело возвращался к ней — проверить, не сбежала ли, не замышляет ли что-то, не представляет ли угрозы. Так полагалось. Так он делал всегда. Но сейчас… сейчас он не проверял. Он просто смотрел. В спокойном свете утра её лицо казалось мягче, чем обычно. Не было той напряжённой маски, которую она носила днём — когда боялась ошибиться, сказать не то, вызвать подозрения. Сейчас её черты расслабились, и Амен увидел то, что раньше не замечал. Длинные светлые ресницы. Тонкая линия скул. Чуть приоткрытые губы, которые во сне что-то шептали — беззвучно, одними движениями. Она была красивой. Амен нахмурился, отгоняя эту мысль. Но она возвращалась снова и снова. Она была красивой. Не той пышной, очевидной красотой, которую воспевают поэты и за которую воюют цари. Другой. Тихой. Почти незаметной. Амен не мог объяснить, что именно в ней привлекало его — может быть, это было выражение глаз, когда она смотрела на него без страха. Или то, как она упрямо сжимала губы, когда он говорил что-то, с чем она не соглашалась. «Она из другого мира», — напомнил он себе. И эта мысль, которая раньше казалась дикой и пугающей, сейчас звучала почти… интригующе. Амен откинулся на стену, сложив руки на груди. Он позволял себе то, чего не позволял никогда — просто смотреть. Без цели. Без надобности. Просто так. В глубине души Амен знал - она не обманывает. Какой она была там, в своём мире? О чём она мечтала, когда никто не видел? Кем хотела стать до того, как упала в его мир? Он представил её улыбающейся — не той натянутой, вежливой улыбкой, которую она дарила ему, а настоящей. Тёплой. Открытой. А здесь она пленница. Под надзором. В доме мёртвого черномага. «Почему мне не всё равно?» — спросил себя Амен. Ответа не было. Или он не хотел его слышать. Он переплёл пальцы, положил руки на колени. В комнате было тихо. Только дыхание двух девушек — ровное, сонное — наполняло пространство. Амен снова посмотрел на Аманет. Её губы шевельнулись — и он вдруг поймал себя на том, что пытается угадать, что она говорит во сне. “На своем языке или на нашем? Снится ли ей тот мир, который она потеряла? Или этот — в котором она оказалась?” «Она скучает по дому», — понял он. — «Как любой человек, вырванный из своей земли». Амен знал это чувство. Он тоже был вырван — когда в одиннадцать лет остался один, без родителей, без дома, без надежды. Только месть согревала его тогда. Только злоба. Но Аманет не была злой. Она была напуганной, растерянной, иногда наивной до смешного — но не злой. Она не заслужила того, что с ней случилось. «Хватит, — приказал он себе. — Она — пленница. Ты — её страж. Всё. Не больше». Но его взгляд снова скользнул к её лицу. К светлым волосам, разметавшимся по грубой подстилке. К тонкой шее, на которой билась жилка — живая, настоящая, такая уязвимая, что у него перехватило дыхание. «Она не для меня, — подумал он. — Она не для этого мира. Она вообще не должна была здесь оказаться». Но она оказалась. И он думал о ней чаще, чем следовало. Чаще, чем о ком-либо за последние годы. Он заметил это ещё в пустыне — когда она сняла рубашку, оставшись в одной тонкой майке, и он смотрел на её плечи, бледные, непривычные для египетского солнца. Он заметил это, когда она сидела у костра и рассказывала о своём мире — и её глаза горели тем самым огнём, который он так редко видел в женщинах. Он замечал это снова и снова и не мог перестать. «Что со мной происходит?» — спросил он себя. — «Я верховный эпистат. Моя задача — очистить Египет от шезму. А не…» Он не закончил мысль. Потому что не знал, как её закончить. Аманет что-то прошептала во сне — громче, чем прежде. Её брови нахмурились, губы сжались. Амен подался вперёд, напрягшись. Что с ней? Ей снится что-то страшное? Или просто тревожное? Она дёрнулась — и он почти вскочил, почти позвал её по имени, но вовремя остановил себя. «Не лезь. Это её сон. Эва там». Он сжал челюсть и заставил себя остаться на месте. Но его взгляд не отрывался от её лица. И вдруг, в этой тишине, в этом полумраке, Амен позволил себе то, чего не позволял никогда — он признался себе, что эта девушка ему небезразлична. Не как пленница. Не как загадка. Не как гостья из другого времени. Это было неправильно. Нелепо. Глупо. Опасно. Она — чужак. Она — из мира, который он не понимал. Она может исчезнуть так же внезапно, как появилась. А он не имеет права на слабости. Но он ничего не мог с собой поделать. Аманет застонала во сне — тихо, почти неслышно. Её тело напряглось, пальцы вцепились в край подстилки. Амен нахмурился. — Что с ней? — спросил он вслух, хотя знал, что Эва не ответит. Он встал, сделал шаг к топчану. Остановился. Посмотрел на Эву — та лежала неподвижно, как статуя. Маска на её лице блестела в утреннем свете. А потом Эва вздрогнула. Всё её тело выгнулось и она села на топчане, судорожно хватая ртом воздух. — Что ты видела? — спросил Амен, делая ещё один шаг вперёд. Эва не ответила. Она медленно подняла на него глаза. — Я видела, — прошептала она. — Я видела её мир. Амен замер. — И? — Она не лжёт.