II

Кофейник умер честно, без мучений. Тихо щёлкнул — и перестал кипятиться по поводу этого мира. Маленький бытовой суицид. Роуэн засунула в рот вчерашний тост — холодный, масляный. Жалкий, как скупая подачка в тюрьме. Проглотила и побежала. Автобус, естественно, ушёл перед самым носом. У автобусов всегда такое хобби. Особое садистское развлечение. Она бухнулась на скамью, ткнулась лбом в мутное стекло остановки. Вдох. Выдох. Есть люди, у которых дни идут в мусорное ведро по расписанию. У Роуэн это расписание — сжатое, как консервная банка, — было пожизненным. Оно никогда н выпадало по случаю, оно выпадало всегда. Телефон завибрировал. Начальница снова кричала капслоком, староста разродилась длинным текстом, на которое никто не ответит, и лишь Зара прислала короткое: "А я сегодня не вернусь". Точка. Без объяснений. Фраза, как крошка, случайно брошенная со стола. Роуэн застыла. Пальцы сами постучали в экран: "Что это значит?" — но ответа не пришло. Ни галочек, ни уведомлений. Сообщение растворилось, будто в вакууме. Может, Зара сейчас пьёт мартини с Таннером Мерриттом1, смеётся и рассказывает, как в очередной раз облапошила свою старшую сестру. Сценарий знакомый, как та реклама стирального порошка. Сначала тишина, потом — прокуренный голос. Чужой голос, уверяющий: "Всё в порядке". Но всё никогда не в порядке. За этими словами всегда идёт сборка, расфасовка, выкладка: деньги, документы, нервы — упаковать и вывезти. Снова и снова, и снова Роуэн вытаскивает сестру из ямы, а после слышит одно и то же: "Она не хотела, чтобы ты волновалась". Ну да. Зато тревога у Роуэн теперь прописана в организме. Сожитель. Мнимый друг. Паразит. Без него жить она уже не умела, а он чувствовал себя прекрасно. Дальше по списку — Чемберс. Судебная практика. Для него любое опоздание было не просто опозданием, а плевком в лицо закона. Плевком в саму Конституцию, если честно. А нормальные студенты — это те, кто цитирует прецеденты, изображая из себя прокуроров. Без костюма, но с таким же кислым лицом. Роуэн такой не была. Ей бы хоть раз его переиграть. В чём угодно. В крестики-нолики, в армрестлинг, в чёртову "Монополию". Но мечты — не валюта. Аренду ими не оплатишь. На третьем этаже она притормозила. Вдох. Выдох. Встряхнула куртку и проскользнула в аудиторию — поздно, само собой. Чемберс даже головы не поднял. Пробормотал что-то по-французски — у него был свой частный матерный диалект. Патентованный. И семинар потянулся, липкий и надоедливый, как жвачка на подошве. Тянешь-тянешь — она ни в какую. Сдаётся только холоду. Отец всегда ругал Роуэн за грязную одежду. Можно подумать, у одежды есть собственная мораль. А Роуэн в детстве была липкой по призванию. Не в смысле соплей на локтях — хотя и это случалось, — а в смысле вечно влипала. В драки, в мальчишеские игры, в чужие глупости. Возвращалась домой с коленями в крови, футболкой в пятнах, а в волосах — чаще всего — жвачка. Соседские засранцы знали толк в пытках, а жвачка в волосах — пытка простая, дешёвая и крайне эффективная. У Роуэн был свой научный метод: она по-тихому доставала лёд из морозилки, складывала всё в пакетик и на час к волосам. Жвачка отваливалась сама, как плохая мысль. Магия холода. Правда, лучшего всего помогали ножницы. Ножницы вообще часто оказываются самым честным решением. Когда отец узнал про жвачку, он долго не думал. Просто взял ножницы и обстриг длинные пряди — те самые, что одноклассницы Роуэн завистливо сравнивали с волосами Аланис Мориссетт2, — под самое ухо. Будто речь шла о запутавшейся нитке. До этого инцидента старшая Холлис могла, хоть и не умела, похвастаться густыми, тяжёлыми, волнистыми локонами. Хоть чем-то. Даже Зара с этим не спорила. У неё волосы были жидкие и тонкие, как у большинства людей, которым просто не повезло в генетической лотерее. И отец отнял у Роуэн даже это. Забавно, но такими же — густыми, тяжёлыми, почти роскошными, — были волосы у него самого. Вот только он никогда не считал их чем-то важным. Как и многое другое. С тех пор Роуэн носила короткую стрижку — пикси, так её называют в журналах. У Роуэн была версия попроще: без салонов и лишних денег. Платить за то, что можно сделать самой, она считала глупостью. С одеждой всё было сложнее. Попробуй засунь куртку или кроссовок в морозилку на час так, чтобы отец не заметил — та ещё операция. Обычно он находил их раньше, чем жвачка успевала отвалиться. Отец... такой он и был. Жаль, аудиторию в морозилку не засунешь. Хотя мысль хороша: тонн пятьсот льда — и вся эта болтовня Чемберса застынет в кубиках. Достанешь их щипцами, бросишь в бокал с виски и будешь слушать наставления лёжа на диване. А говорил он медленно, вязко, как будто взвешивал каждое слово на аптекарских весах. Все знали: он любит слушать самого себя. Это его маленький наркотик. Его фетиш. У всех же есть своя тайная слабость, не так ли? Роуэн сидела, смотрела в пустую тетрадь. Думала о Заре, о смене. О списке дел. Потому что не думать она не умела. А завтра будет то же самое. И послезавтра. И снова... И снова... И снова.