Часть 7. Тень в толпе.

Рука Астера, сжимавшая её ладонь, казалась единственным якорем в пространстве, которое внезапно начало терять плотность. Катрин смотрела на него, и её дыхание становилось прерывистым. — Я... я всё ещё не понимаю, — прошептала она, и её голос прозвучал так, будто он доносился из глубокого колодца. — Тот момент в кузнице... это было красиво, Астер. Но это лишь вспышка. Один миг из вечности, о которой ты говоришь. Я не помню тебя как мужа. Я не помню ту любовь. Для меня это всё ещё чужая история, написанная на обрывках старой бумаги! Астер не рассердился. В его глазах промелькнула тень усталости, вековой и тяжелой. Он хотел что-то ответить, но Катрин вдруг охватил беспричинный, первобытный ужас. Она опустила взгляд на свои руки и вскрикнула. Её пальцы, вложенные в его ладонь, начали таять. Края серебристого платья становились невидимыми, сливаясь с серым воздухом зала. Она видела обсидиановые плиты пола прямо сквозь свои стопы. Паника нахлынула ледяной волной. — Астер! Что со мной?! Я исчезаю! Я умираю здесь? — её голос сорвался на крик, переходящий в беззвучный шелест. Астер мгновенно притянул её к себе, обхватив за плечи. Его прикосновение было единственным, что она ещё чувствовала физически. — Тише, — его низкий голос вибрировал у самого её уха, успокаивая, как заклинание. — Тебе не больно. Это просто рассвет. Твоё тело в том мире начинает просыпаться. Грань между нами ещё слишком тонка, чтобы ты могла оставаться здесь долго. Он взял её лицо в свои ладони. Его угольно-черные волосы на мгновение закрыли от неё весь мир. — Ты уходишь обратно, Катрин. Но помни: каждый твой шаг там — это лишь ожидание возвращения сюда. Вечером, когда ты закроешь глаза, я буду ждать тебя у порога. Иди. Твоё «завтра» начинается. Мир вспыхнул ослепительно белым светом. Фиолетовые молнии, обсидиановые колонны и суровое лицо Эльзы — всё это схлопнулось в одну яркую точку. Пробуждение в реальности Катрин резко втянула воздух, подскочив на кровати. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Она была в своей комнате в общежитии. На столе стоял пустой стакан, в окно бился тусклый, серый свет пасмурного утра. Типичный холодный апрель. Она лихорадочно ощупала свои плечи, руки, ноги. Твердая плоть. Знакомая мягкость старой пижамы. Никакого серебристого шелка, никакого льда под кожей. — Это был просто сон... — выдохнула она, пытаясь убедить себя. — Слишком долгий, слишком детальный, но сон. Она встала, чувствуя странную тяжесть в ногах. День потянулся своим чередом, но с каждой минутой Катрин понимала: что-то безвозвратно сломалось. Она пошла на пары, но мир вокруг казался выцветшим, словно старая фотография, оставленная под солнцем. Голоса преподавателей звучали приглушенно, как из-под слоя воды. На большой перемене она зашла в буфет. — Катрин, ты чего такая потерянная? — спросила её знакомая из параллельной группы. Катрин открыла рот, чтобы ответить, но вдруг поняла, что не может вспомнить имя этой девушки. Она знала её два года, они вместе ходили в кино, но сейчас её лицо казалось Катрин просто набором черт, лишенных смысла. — Я... я просто не выспалась, — выдавила она. Вернувшись в комнату, она подошла к зеркалу. И тут её обдало жаром. На туалетном столике лежала её фотография с друзьями, сделанная прошлым летом. Но на том месте, где должна была стоять она, на глянцевой бумаге было лишь мутное, расплывчатое пятно. Как будто кто-то капнул на снимок кислотой именно в том месте, где было её лицо. Она дрожащими руками открыла студенческий билет. Её фамилия была на месте, но буквы стали тонкими, едва различимыми, словно чернила выцветали прямо у неё на глазах. Мир действительно начал её «выплевывать». Она была здесь физически, но её суть, её якорь в этой реальности был поднят. Весь день она провела как в тумане, боясь заговорить с кем-то, боясь увидеть, как люди смотрят сквозь неё. К вечеру усталость стала невыносимой. Она сидела на кровати, глядя на то, как сумерки заполняют углы комнаты. Она больше не боялась заснуть. Напротив, она ждала этого с пугающим нетерпением. Потому что там, в холодном обсидиановом замке, её ждал тот, кто помнил её имя. Тот, для кого она была не выцветающей строчкой в журнале, а смыслом существования на протяжении сотен веков. — Год... — прошептала она, закрывая глаза. — У меня есть всего год. Сон накрыл её мгновенно, как тяжелое бархатное одеяло. И последним, что она почувствовала перед тем, как окончательно исчезнуть из комнаты общежития, был запах мяты и замерзших роз.