4. Разбитые костяшки

Ночь Вэлори не спала. Она сидела на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрела на дверь. Пистолет лежал на коленях — холодный, тяжёлый, привычный. Пальцы то сжимали рукоять, то разжимались, будто проверяли, не онемели ли. В комнате было темно. Она не зажигала свет — не хотела видеть себя в зеркале. Не хотела видеть это лицо — бледное, с запавшими глазами, с губами, которые до сих пор чувствовали чужое дыхание. Марвин ушёл. Но он был здесь. Он стоял в этой комнате, смотрел на неё из темноты, говорил её имя тем голосом, который она когда-то знала, а теперь не узнавала. «Ты дрожишь, когда я рядом». Она не дрожала. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла — маленькая, контролируемая, своя. В голове крутилось одно и то же: как он вошёл? Как открыл дверь? Она же закрыла её. Проверила. Или нет? Может, забыла? Может, он подобрал ключ? Может, у него был свой? Не важно, — сказала она себе. — Важно, что он ушёл. Важно, что ты в порядке. Важно, что ты не дала ему... Она не договорила даже в мыслях. Вэлори встала, подошла к двери, проверила замок. Заперто. Задвинула засов — тот самый, которым никогда не пользовалась, потому что считала, что на базе безопасно. Идиотка. Она вернулась на кровать, села, обхватила колени руками. Пистолет положила рядом — на простыню, на то место, где несколько часов назад лежал Леон. Леон. Она не пошла к нему. Могла бы. Он бы открыл, не спрашивая. Он бы спросил, что случилось, а она бы сказала. Или не сказала. Он бы обнял её, и, может быть, она перестала бы чувствовать эти руки на своем теле. Но она не пошла. Потому что если бы она пошла, ей пришлось бы говорить. А говорить означало признать, что она была слабой. Что она не смогла защитить себя. Что она стояла голая, мокрая, с полотенцем в руках, и не могла выстрелить. Ты не выстрелила, — напомнил внутренний голос. — Ты пригрозила. Но ты не выстрелила. Она зажмурилась, с силой провела ладонями по лицу, будто пыталась стереть с себя этот день. В окно уже пробивался серый предрассветный свет. Утро пришло медленно, нехотя, как будто тоже не хотело начинаться. Вэлори умылась холодной водой, оделась в чистое — джинсы, чёрную футболку, лёгкую куртку. Пистолет — в кобуру, запасной магазин — в карман. Она двигалась механически, не глядя в зеркало. Знала, что выглядит как дерьмо — бледная, с тенями под глазами, с запёкшейся кровью на губе, которую сама себе прокусила ночью. Она вышла из комнаты, заперла дверь. Проверила замок дважды. В столовой было пусто — час ещё ранний. Она налила кофе, села за дальний столик, уставилась в стену. Кофе горчил, но она пила, не чувствуя вкуса. Через полчаса в столовую зашёл Леон. Он увидел её сразу — она сидела в углу, ссутулившись, с кружкой в руках, и смотрела в одну точку. Он подошёл, сел напротив. — Ты рано, — сказал он. — Не спалось, — ответила она. Он смотрел на неё. На бледное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает кружку — слишком сильно, будто боялась, что кто-то отберёт. — Вэлори. — Что? — Ты в порядке? Она подняла на него глаза. Хотела сказать «да» — машинально, как всегда. Но что-то застряло в горле. — Устала, — сказала она. — Сказала же, не спалось. Леон молчал. Она врала — он это видел. Но он не знал, о чём именно. Может, переживает из-за Марвина? Может, их разговор в машине всё ещё сидит в ней? Может, она просто вымоталась? — Хочешь поговорить? — спросил он. — Нет, — ответила она. — Хочу кофе. Она отхлебнула из кружки, поморщилась — остыл. Леон взял её кружку, пошёл к кофемашине, налил свежий. Поставил перед ней, сел обратно. — Спасибо, — сказала она. Он кивнул. Они сидели молча — она пила кофе, он смотрел на неё. Вэлори чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. — Я сегодня уеду на пару часов, — сказал Леон. — В город, по делам. Связь не теряй. — Хорошо, — ответила она. Он хотел что-то добавить — она видела по его лицу. Но он сдержался. Встал, забрал свою кружку, поставил в мойку. — Береги себя, — сказал он, проходя мимо. Она не ответила. Оставшуюся часть утра Вэлори провела в штабе. Серафима уже была на месте — листала отчёты, пила свой вечный зелёный чай, косилась на Вэлори. — Ты выглядишь как зомби, — сказала она без предисловий. — Спасибо, ты просто мисс Такт. — Я серьёзно. Что случилось? — Ничего, — Вэлори села за свой стол, открыла ноутбук. — Не спала. — Из-за Марвина? Вэлори подняла голову. Серафима смотрела на неё в упор — спокойно, но настойчиво. — И из-за него тоже, — ответила Вэлори. — Он что-то сделал? — Нет, — слишком быстро. — Он просто... говорил. Предложил уйти с ним. Я отказалась. Он ушёл. Серафима не поверила — Вэлори видела это по её глазам. Но она не стала давить. — Если захочешь поговорить, я здесь, — сказала она. — Знаю, — ответила Вэлори. Она уткнулась в экран, просматривая отчёты по «Химере». Марвин засветился ещё в двух местах. Он не прятался — он дразнил. Он хочет, чтобы я пришла к нему, — подумала она. — Он хочет, чтобы я сама сделала выбор. Она закрыла ноутбук, потерла глаза. — Я в душ, — сказала она, вставая. — Если что — звони. — Вэлори. — Что? — В твоей комнате душ сломан? Вэлори замерла. — Я предпочитаю общий, — сказала она. — Больше воды. Она вышла, не дожидаясь ответа. Леон уехал около одиннадцати. Вэлори видела в окно, как его машина вырулила с базы и скрылась за поворотом. Она стояла у окна штаба, смотрела вслед, и внутри неё что-то сжалось. С ним всё будет в порядке, — сказала она себе. — Он просто в город, по делам. Он не один. Он справится. Она не знала, кому это говорила — себе или своему страху. Дорога до города заняла полчаса. Леон ехал по трассе, машинально проверяя зеркала — привычка, от которой он не мог избавиться. В голове крутилась Вэлори. Её лицо утром. Её молчание. Её «не спалось», которое было прозрачнее стекла. Что-то случилось, — думал он. — Но она не говорит. Или не хочет, или не может. Он свернул на заправку — нужно было забрать заказ для базы, расходники. Остановился у дальней стенки, заглушил двигатель. — Леон Кеннеди? — раздалось сзади. Он обернулся. Марвин стоял в трёх метрах, прислонившись к бетонному блоку. Руки в карманах куртки, лицо спокойное, почти ленивое. Леон не дёрнулся. Не полез за пистолетом. Только сжал челюсть. — Марвин, — сказал он. Марвин не двигался. Только смотрел — внимательно, изучающе. — Ты знаешь, что она не спала прошлой ночью? — спросил он. Леон замер. — Откуда ты... — Я был там, — перебил Марвин, и его улыбка стала шире. — В её комнате. Пока она была в душе. Мы поговорили. Старые друзья, знаешь ли. Вспомнили прошлое. Леон чувствовал, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой. — Ты врёшь, — сказал он. — Вру? — Марвин достал руку из кармана, покрутил в пальцах маленькую заколку — Вэлори часто закалывала ею волосы, когда мылась. Леон узнал её. — А это? Тоже вру? — Что ты хочешь? — Леон с трудом выдавил слова, голос стал низким, почти рычащим. — Хочу, чтобы ты знал, — Марвин спрятал заколку, сделал шаг вперёд. — Твоя девочка была горяча прошлой ночью. Очень. Вы вообще спите в одной постели? Или по раздельности? С такими-то навыками... Леон ударил первым. Кулак пришёлся в челюсть — Марвин отшатнулся, но не упал. Усмехнулся, вытер разбитую губу. — Больно? — спросил он. — Это ещё не больно. Больно будет, когда она уйдёт. А она уйдёт. Потому что она всегда выбирает тех, кто её понимает. А ты... ты просто федерал, который думает, что может её спасти. Леон ударил снова — в корпус, в грудь, в лицо. Марвин блокировал, отвечал, и они сцепились — грязно, жёстко, как два пса. Марвин оказался сильнее — или просто злее. Он прижал Леона к капоту, заломил руку, прошипел в ухо: — Она была мокрой. Только из душа. И когда я вошёл, она не закричала. Не позвала на помощь. Она стояла и смотрела на меня. Потому что она не боится меня. Она боится, что ты узнаешь правду. Леон вывернулся, ударил локтем в лицо, отшвырнул Марвина. — Какую правду? — прорычал он. — Что она всё ещё хочет меня, — усмехнулся Марвин, сплёвывая кровь. — Что ты — просто замена. Что она спит с тобой, но думает о том, как я входил в её комнату. Как стоял над ней. Как мог взять её прямо там, на полу, и она бы не... Леон выстрелил. Пуля ушла в бетонную стену в сантиметре от головы Марвина. Тот даже не вздрогнул. — Ты промахнулся, — сказал он. — Я не промахиваюсь, — ответил Леон. — Это предупреждение. Следующая пуля войдёт тебе в голову. Марвин посмотрел на него, усмехнулся, достал из кармана заколку, бросил на асфальт. — Передай Вэлори, — сказал он. — Скажи, что я скучал. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Леон стоял у машины, тяжело дыша, сжимая пистолет. Руки дрожали — от ярости, от ревности, от того, что он не знал, чему верить. Он поднял заколку с асфальта. Сжал в кулаке так, что края впились в кожу. Потом сел в машину и поехал обратно на базу. Вэлори встретила его у въезда. Она стояла у КПП, скрестив руки на груди, и смотрела на его машину. Когда он вышел, она сразу увидела — разбитые костяшки, ссадина на скуле, мокрая рубашка. — Что случилось? — спросила она. — Ничего, — ответил он, проходя мимо. Она догнала его, схватила за руку. — Леон. Он остановился. Посмотрел на неё — холодно, чуждо, так, как не смотрел никогда. — Марвин, — сказал он. — Вы были близки. Очень. Вэлори замерла. — Он был моим напарником, — сказала она. — Не только, — Леон вытащил из кармана заколку, бросил ей под ноги. — Ты забыла это у него? Или он сам взял? Вэлори смотрела на заколку, на асфальт, на его лицо. И всё поняла. — Он был у меня в комнате, — сказала она. — Вчера. Пока я была в душе. Леон усмехнулся — горько, безрадостно. — И ты мне не сказала. — Я не хотела... — Ты не хотела, чтобы я знал, что он был так близко? Что он видел тебя? Что он... — Он ничего не делал! — Вэлори повысила голос. — Он вошёл, я оттолкнула его, он ушёл. Всё. — Он сказал, что ты не звала на помощь, — тихо сказал Леон. — Что ты стояла и смотрела. Вэлори сжала кулаки. — Потому что я была в шоке, — сказала она. — Потому что я не ожидала увидеть его в своей комнате. Потому что я не хотела, чтобы кто-то слышал. Потому что я сама хотела с ним разобраться. — И разобралась? — Леон смотрел на неё, и в его глазах была боль, которую он не мог спрятать. — Нет, — ответила она. — Но я разберусь. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние — не физическое, другое, хуже. — Я не спала с ним, — сказала Вэлори. — Я не хочу его. Я люблю тебя. Но если ты не веришь мне... — Я верю, — перебил Леон. — Я верю тебе. Но я ненавижу мысль, что он был там. Что он видел тебя. Что он знает о тебе больше, чем я. Вэлори шагнула к нему, взяла его руку, сжала пальцы. — Этого больше не повторится, — сказала она. — Клянусь. Леон смотрел на неё долго. Потом выдохнул, провёл рукой по лицу. — Прости, — сказал он. — Я не должен был кричать. — Должен, — ответила она. — Я тоже должна была тебе сказать. И не сказала. Вэлори сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она хотела сказать ему правду — что Марвин не просто стоял в её комнате, не просто смотрел, что он прижал её к стене, что её полотенце упало на пол, что она была голая и мокрая, и его дыхание обжигало шею. Она хотела сказать, что он попытался взять её силой. Но слова застревали в горле, как комья земли. Потому что если она скажет — он увидит её слабой. Увидит ту, кто не смогла защитить себя. Ту, кто стояла и не стреляла. А она не могла позволить ему увидеть это. Не сейчас. Не после всего. Она подняла заколку с асфальта, сунула в карман. — Пойдём, — сказала она. — У тебя кровь на скуле. Надо обработать. Леон кивнул. Они пошли к штабу — рядом, почти касаясь плечами, но не касаясь. Вэлори чувствовала его тепло, но не решалась прижаться. Она боялась, что если он обнимет её, она сломается. И тогда придётся рассказать всё. А она была не готова.