7. Извлечение 18+

Дорога уходила в горы, петляя между скал и сосен. Вэлори смотрела на серое небо, на верхушки деревьев, которые качались от ветра, и думала о том, как странно всё сложилось. Ещё вчера она лежала в постели с Леоном и слушала его дыхание. Сегодня — везёт человека, который пытался её сломать, в логово тех, кто его создал. Марвин молчал. Иногда она слышала, как он меняет положение — осторожно, чтобы не потревожить раны. Имплант глушил боль, но не убирал её совсем. Он держался. Из чистого упрямства — она узнавала это. Сама такая. Леон вёл машину, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы на руле были расслаблены, но она знала: он готов среагировать в любую секунду. Он всегда был готов. Это одновременно успокаивало и пугало — потому что означало, что он тоже ждёт худшего. — Расскажи о них, — сказала Вэлори, не оборачиваясь. — О лаборантах. Марвин хмыкнул. — Что рассказывать? Они — те, кто ставил на мне эксперименты. Вшивали имплант. Проверяли, сколько боли я выдержу, прежде чем отключусь. Ответ: много. Очень много. — Имена? Количество? Охрана? — Трое. Может, четверо. Главный — Новак. Он не врач. Инженер. Проектировал импланты, настраивал их. Остальные — его ассистенты, тоже сбежали, когда «Химера» начала сыпаться. Охраны немного — человека три-четыре, наёмники, не более. Они не ждут гостей. Особенно таких, как мы. — Они знают, что ты жив? — Узнают, когда увидят. Вэлори задумалась. Если Новак — инженер, а не врач, операция по извлечению импланта может быть грубой. Марвин может не пережить. Но выбора не было. — Почему они согласятся помочь? — спросил Леон. — Потому что я — их работа, — ответил Марвин. — Они вложили в меня годы. Имплант — их гордость. Если я сдохну, они потеряют свой... образец. А если они его извлекут — смогут изучить, как он прижился за эти годы. Это их шанс завершить работу. — А потом? — спросила Вэлори. — Когда извлекут? — А потом я им буду не нужен. В салоне повисла тишина. Вэлори понимала, что это значит. Марвин был расходным материалом. Как только имплант окажется у них в руках, его убьют. Или оставят гнить. Или используют снова. — Мы не дадим им этого сделать, — сказала она. — Ты собираешься меня защищать? — Марвин усмехнулся. — После всего? — Я собираюсь довести дело до конца. А там — посмотрим. Он ничего не ответил. Только отвернулся к окну, и она увидела, как его плечи чуть опустились. Не от слабости — от чего-то другого. Может быть, от усталости. Может быть, от того, что он впервые за годы почувствовал, что кто-то на его стороне. Даже если это временно. Через час они въехали в узкое ущелье. Скалы смыкались над головой, закрывая небо. Дорога стала хуже — ямы, камни, корни деревьев. Машина Луиса шла следом, не отставая. Вэлори смотрела вперёд и чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Не страх — что-то другое. Предчувствие. Она не верила в мистику, но знала: когда всё идёт слишком гладко, жди беды. — Почти на месте, — сказал Леон, сверяясь с навигатором. — Километр. — Остановись здесь, — сказала Вэлори. — Дальше пешком. Он кивнул, свернул на обочину, заглушил двигатель. Луис остановился следом. Вэлори вышла из машины. Воздух был холодным, пахло хвоей и сыростью. Где-то впереди, за поворотом, скрывалась клиника — старая, заброшенная с виду, но с подземными этажами, где прятались те, кто ставил эксперименты на людях. Луис подошёл, поправил кобуру. — Ну что, красавица? Идём в гости к мясникам? — Идём, — ответила она. Леон открыл заднюю дверь, помог Марвину выбраться. Тот встал, шатаясь, но удержался на ногах. Лицо бледное, на лбу испарина, но взгляд цепкий, живой. — Я пойду первым, — сказал он. — Они откроют только мне. — Я с тобой, — ответила Вэлори. — Нет. Ты — за мной. На расстоянии. Если что-то пойдёт не так — успеешь вытащить. Она хотела возразить, но поняла: он прав. Если лаборанты увидят её сразу — могут закрыться и не открыть. Марвин был ключом. — Хорошо, — сказала она. — Но если ты попытаешься сбежать или предать нас... — Выстрелишь мне в спину? — он усмехнулся. — Я знаю. Ты уже доказала. Он развернулся и пошёл по дороге — медленно, прихрамывая, но ровно. Вэлори смотрела ему вслед и чувствовала, как сердце сжимается. Она не доверяла ему. Но она его понимала. И это было хуже всего. — Идём, — сказал Леон, касаясь её плеча. — Держим дистанцию. Они двинулись следом. Луис замыкал. Клиника показалась из-за поворота — серое двухэтажное здание, обнесённое ржавым забором. Окна заколочены, но из подвала пробивался слабый свет. Марвин подошёл к воротам, поднял руку, постучал — три коротких, два длинных. Условный сигнал. Тишина. Потом лязг замка, и ворота приоткрылись. Из темноты вышел человек — низкий, плотный, в сером халате поверх гражданской одежды. Пистолет в кобуре на поясе. Он посмотрел на Марвина, и его лицо вытянулось от удивления. — Ты... жив. — Жив, — ответил Марвин. — И мне нужен Новак. Срочно. Человек перевёл взгляд на дорогу, где в тени деревьев стояли Вэлори, Леон и Луис. — Ты привёл гостей. — Они со мной. Без них я бы не дошёл. Человек колебался. Потом кивнул, открыл ворота шире. — Заходите. Все. Но без глупостей. Вэлори переглянулась с Леоном. Он едва заметно кивнул. Они вошли. Внутри пахло антисептиком, старым бетоном и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Подвал клиники был переоборудован под лабораторию: столы, мониторы, стойки с пробирками, холодильные камеры. В углу — операционная, отгороженная пластиковой шторой. Их встретили трое. Двое в халатах, один — в камуфляже, с автоматом на плече. Охрана. Главный — Новак — вышел из-за шторы. Высокий, сухой, с залысинами и холодными глазами за стёклами очков. Он вытирал руки полотенцем, и на белой ткани оставались бурые разводы. — Марвин, — сказал он, и в его голосе не было удивления. Только интерес. — Ты вернулся. — Мне нужно извлечь имплант, — сказал Марвин. — Он убивает меня. Новак усмехнулся. — Имплант не убивает. Он сохраняет. Ты — наш лучший образец. Ты должен быть благодарен. — Я должен был сдохнуть ещё в Ракун-Сити, — ответил Марвин. — Вместо этого вы сделали из меня куклу. Я хочу, чтобы это закончилось. Новак перевёл взгляд на Вэлори, на Леона, на Луиса. — А это кто? Твои новые хозяева? — Это те, кто поможет тебе, если ты поможешь мне, — сказала Вэлори, выходя вперёд. — Мы здесь, чтобы он выжил. И дал показания. Новак рассмеялся — сухо, неприятно. — Показания? Вы думаете, мне есть дело до ваших игр? Я здесь не ради политики. Я здесь ради науки. Имплант Марвина — уникальная разработка. Я не стану его извлекать, чтобы он пошёл в тюрьму и сгнил там. — А если мы предложим сделку? — спросил Леон. Новак прищурился. — Какую? Вэлори сжала кулаки. Она знала, что сейчас скажет то, что может стоить им всего. Но другого пути не было. — Ты извлекаешь имплант. Мы уходим. И никто — ни правительство, ни старая «Химера», ни кто-либо ещё — не узнает, что ты здесь. Мы молчим. Вы исчезаете. Все довольны. Новак смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Интересно. Дай мне час. Я должен подумать. Он развернулся и ушёл за штору. Охрана осталась на местах, не сводя с них глаз. Вэлори выдохнула. Час. У них был час, чтобы решить, что делать дальше. Их отвели в соседнее помещение — бывшую палату с облупившимися стенами и железными койками. Охранник остался у двери, но внутрь не заходил. Луис сел на койку, вытянул ноги, достал из кармана помятую пачку сигарет. — Ну что, красавица, — сказал он, закуривая. — Твой план — отдать им Марвина и уйти? — Это не план, — ответила Вэлори. — Это отсрочка. — Отсрочка для чего? — Для того, чтобы понять, как их уничтожить. Луис выпустил дым, посмотрел на неё с интересом. — Ты хочешь их убить? — Я хочу, чтобы они ответили за то, что делали. С Марвином. С другими. — А Марвин? — спросил Леон. — Он тоже должен ответить. — Ответит, — сказала Вэлори. — Но не так. Не здесь. Она отошла к окну — заколоченному, без стёкол. Через щели пробивался холодный воздух. Вэлори смотрела на тёмный двор, на ржавый забор, на лес за ним, и думала. Новак не согласится просто так. Он что-то задумал. И они должны быть готовы. — Нам нужно решить, — сказала она, не оборачиваясь. — Что мы делаем, если он откажет? И что — если согласится? — Если откажет — прорываемся с боем, — сказал Луис. — Нас четверо, их — пятеро, но мы круче. — А если согласится? — спросил Леон. Вэлори повернулась к ним. — Тогда мы даём ему извлечь имплант. А потом... — Предаём, — закончил Леон. Она кивнула. — Начальство уже знает о «Химере». Марвин дал показания по дороге — я отправила их Серафиме. Скрыть операцию невозможно. И эти люди... они не заслуживают свободы. Они ставили эксперименты на живых. Они сломали Марвина и многих других. — Значит, мы соглашаемся на сделку, ждём, пока они закончат, а потом вызываем подкрепление и берём их, — подытожил Луис. — Мне нравится. Особенно часть про «ждать». — Это может быть ловушка, — сказал Леон. — Новак не дурак. Он понимает, что мы не уйдём просто так. — Поэтому мы должны быть готовы ко всему, — ответила Вэлори. Она замолчала. В комнате повисла тишина. Луис курил, стряхивая пепел на пол. Леон стоял у двери, скрестив руки на груди. Марвин сидел на койке в углу, закрыв глаза, и дышал медленно, тяжело. Вэлори смотрела на него и думала: он знает, что мы решаем его судьбу. И ему всё равно. Потому что он уже смирился с тем, что его жизнь ничего не стоит. Она узнавала это чувство. Оно было ей знакомо до боли. — Мне нужно подышать, — сказала она. Леон шагнул к ней. — Я с тобой. Они вышли в коридор. Охранник проводил их взглядом, но не остановил — Новак велел не трогать гостей. Пока. Коридор был пустым, холодным, с тусклыми лампами под потолком. Вэлори шла, не разбирая дороги, пока не оказалась у двери в какую-то подсобку. Она толкнула её — не заперто. Внутри было темно, пахло пылью и старыми медикаментами. Сломанные стулья, пустые стеллажи, разбитая раковина. Леон вошёл следом, закрыл дверь. — Вэлори. Она повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — жёсткое, но глаза смотрели мягко. — Что? — спросила она. — Ты как? — Я в порядке. — Врёшь. — Знаю. Он подошёл ближе. Она чувствовала его тепло, его запах — кофе, порох, что-то ещё, что она не могла назвать, но что ассоциировалось только с ним. — Мы справимся, — сказал он. — Как всегда. — А если нет? — спросила она. — Если это ловушка, и мы не выйдем отсюда? — Тогда мы хотя бы будем вместе. Она хотела возразить — сказать, что это глупо, что он должен думать о себе, о своём будущем, о том, что она не стоит такой жертвы. Но слова застряли в горле. Он шагнул ещё ближе, и теперь между ними не было расстояния. Его рука легла на её талию, вторая — на затылок. Она почувствовала, как его пальцы зарываются в её волосы, как он притягивает её к себе. — Леон, — выдохнула она. Он поцеловал её. Не нежно. Жадно. Так, будто хотел выпить её всю, без остатка. Она ответила — так же яростно, вцепляясь в его плечи, чувствуя, как его руки скользят по её спине, прижимают ближе, стирают последние сантиметры между ними. Она не знала, сколько это длилось. Были только его губы, его руки, его дыхание, смешивающееся с её. Он оторвался первым — тяжело дыша, прижимаясь лбом к её лбу. — Если это последний раз, — сказал он, и голос дрожал, — я хочу, чтобы ты знала. Ты — лучшее, что со мной случилось. Я люблю тебя. И мне плевать, что будет дальше. Она посмотрела на него. На его лицо — мокрое от пота, с расширенными зрачками, с губами, которые только что целовали её. И что-то внутри неё сломалось. Не от слабости. От силы. От понимания, что она тоже любит его. Так, как не любила никого. Так, что готова умереть за него. И жить ради него. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И если это последний раз... я хочу провести его с тобой. Он понял без слов. Он снова поцеловал её — теперь медленнее, глубже, будто запоминая каждый вдох. Его руки скользнули под её куртку, стянули её с плеч. Она помогла ему — нетерпеливо, дёргая молнию, путая рукава. Куртка упала на пыльный пол. Футболка — следом. Он провёл ладонями по её обнажённой спине, и она выгнулась, чувствуя, как его пальцы изучают каждый позвонок, каждый шрам. Он знал их все. И всё равно касался так, будто видел впервые. — Ты красивая, — прошептал он. — Заткнись, — ответила она, стягивая с него рубашку. Он усмехнулся, но замолчал. Дальше не было слов. Только движения, только его губы на её шее, её ногти на его спине, только жадные, отчаянные касания, которые говорили больше любых признаний. Они опустились на пол — на слой пыли и старых газет, не замечая этого. Её джинсы полетели в угол, его ремень звякнул пряжкой. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как он входит — медленно, глубоко. Она застонала — негромко, прикусывая губу. Он замер на секунду, давая привыкнуть, а потом начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее, жёстче, и она отвечала каждым движением, каждым выдохом, каждым ударом сердца. Вэлори смотрела на него — на его лицо, искажённое желанием, на капли пота на лбу, на то, как он сжимает челюсть, сдерживаясь. Она провела пальцами по его губам, и он поцеловал их, не сбавляя ритма. — Смотри на меня, — сказала она. Он открыл глаза. И в этот момент всё остальное перестало существовать. Не было клиники, не было Новака, не было Марвина. Были только они — двое, сплетённые в одно целое, дышащие в унисон. Она кончила первой — с резким выдохом, впиваясь ногтями ему в плечи. Он — следом, с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали на пыльном полу, тяжело дыша, не размыкая объятий. Вэлори смотрела в потолок — на трещины, на паутину, на тусклую лампочку без плафона. Его рука лежала на её животе, пальцы лениво гладили кожу. — Если мы выживем, — сказала она, — я хочу, чтобы мы уехали. Куда-нибудь. Где нет «Химеры», нет имплантов, нет прошлого. — Куда? — спросил он. — Не знаю. На озеро. Где мы были счастливы три дня. Он усмехнулся. — Три дня — это мало. — Значит, поедем на неделю. Или на месяц. — Или навсегда. Она повернула голову, посмотрела на него. — Навсегда, — повторила она. — Мне нравится, как это звучит. Он поцеловал её — мягко, нежно, совсем не так, как несколько минут назад. И она ответила — так же. Потом они оделись — медленно, не торопясь, помогая друг другу. Леон застегнул на ней куртку, поправил воротник. Вэлори провела пальцами по его щеке, стирая пыль. — Готов? — спросила она. — Готов.