Часть 3

Время перестало существовать. Оно растворилось в розовом полумраке, в сбитом дыхании, в липком, влажном воздухе, который они делили на двоих. Таймер, их личный безжалостный надзиратель, давно охрип, его писклявые объявления о «недостаточной страсти» превратились в фоновый шум, а потом и вовсе в довольное, утробное мурлыканье, от которого вибрировали стены их тесной вселенной. Пространство сжалось, вылепив их тела друг под друга. Разделявшие их жалкие сантиметры были уничтожены не по команде, а по взаимному, яростному, молчаливому соглашению. Это больше не было подчинением дурацким правилам. Это была война, перешедшая в совершенно иную плоскость. Они сражались ртами, языками, зубами, каждый поцелуй был актом агрессии, который неумолимо мутировал в акт отчаянной, животной нужды. Сатору Годжо, чьи «Шесть Глаз» привыкли воспринимать мир в виде потоков энергии и математических констант, сейчас захлебывался в аналоговом, первобытном потоке информации. Его проклятье, его дар, его вечное проклятие, работало против него, многократно усиливая каждую деталь, превращая её в орудие пытки и наслаждения. Он видел, чувствовал всё. Он видел, как бешено, в такт его собственному, пульсирует тонкая голубая жилка на её шее — яремная вена, натянутая струной. Он мог различить каждую микроскопическую капельку пота, проступающую на её висках, на верхней губе, в ложбинке между ключицами, где влага собиралась в миниатюрное озерцо, поблескивающее в проклятом розовом свете. Соль и мускус её кожи стали его единственным воздухом. Их поцелуи больше не прерывались. Это был один сплошной, тягучий, влажный поцелуй, разбитый на бесконечные вариации. Быстрый и злой, сменялся медленным и глубоким, исследовательским. Его язык проникал в её рот, и «Шесть Глаз» транслировали ему картинку: как сокращаются мышцы её горла, когда она глотает его дыхание. Как её язык, влажный и горячий, обвивается вокруг его собственного со всей той же отточенной злостью, что была в её словах. Они стонали в рот друг другу, звуки становились всё более откровенными, низкими, пошлыми — теми самыми, от которых у него самого, чёрт возьми, всё давно сводило в паху тугим, болезненным узлом. Лямки её платья, тонкие и глупые, были спущены ещё, кажется, вечность назад. Сейчас они невесомой тканью лежали на уровне её талии, открывая ему картину, от которой его совершенный разум мага плавился, стекая вниз живота расплавленным воском. Её грудь, большая, сексуальная, чертовски упругая, была в его ладонях. «Шесть Глаз» не просто видели совершенство формы — они фиксировали реакцию. Расширение капилляров, прилив крови, делающий нежную кожу горячей под его пальцами. Как твердеют её соски, превращаясь в два тугих пика, её явное возбуждение, такое же неоспоримое, как его собственное. Он наклонился, и она сама выгнула спину, подаваясь ему навстречу, с её губ сорвался не сдавленное ругательство, а протяжный, гортанный стон, когда его рот с жадностью присосался к её груди. Его язык, всё тот же язык, что произносил самые невыносимые колкости, сейчас выписывал на её соске влажные круги, втягивая его в жар своего рта. Это было не просто подчинение правилу. Это было желание. Чистое, концентрированное, абсолютно иррациональное желание попробовать её на вкус, впитать в себя, заклеймить. В темноте и тесноте их сузившегося мира, границы тел стёрлись. Её ноги, длинные, сильные, давно обвились вокруг его талии, скрестившись лодыжками за его спиной. Он чувствовал её бёдрами, животом, всей своей изнывающей плотью. Жар, исходящий от самого центра её женственности, обжигал его даже сквозь ткань джинсов, сводя с ума. Этот жар, усиленный «Шестью Глазами» до термоядерной реакции, говорил ему больше, чем любые слова. Там, между ног, её давно тянуло, просило разрядки, пульсировало в унисон с его собственной мучительной потребностью. Их руки, которые начали с холодного рукопожатия, сейчас жили своей жизнью. Его ладони блуждали по изгибу её талии, по позвоночнику, считая каждый позвонок, сминали и гладили её бёдра, притягивая ещё ближе, втискивая в себя. Её руки, вцепившиеся сначала в его волосы с намерением сделать больно, теперь скользили по его плечам, спине, ногтями оставляя огненные дорожки на коже под рубашкой. Где-то на границе восприятия будка мурлыкала, сытая их энергией, их страстью, их ненавистью, перебродившей в нечто совершенно иное. Её голос был обволакивающим, липким: «Да-а-а... Так хорошо... Ваша страсть опьяняет... Не останавливайтесь...» Но они не слушали. Весь мир сошёлся до радиуса их сплетённых тел. Запах. Её запах — пот, мускус возбуждения, какой-то лёгкий, почти забытый аромат её духов — проникал в его лёгкие, в его кровь, в его мозг. Он переписывал код его личности, вытравливая всё, кроме инстинкта. «Шесть Глаз» считывали его молекулярную структуру, и впервые в жизни Сатору Годжо захотелось отключить свой всевидящий разум, чтобы просто чувствовать. Просто быть зверем, ведомым этим запахом. Он оторвался от её груди, с влажным, неприличным звуком. Воздух, густой и горячий, вырвался из его лёгких. Он поднял голову, и в розовом свечении встретился с её взглядом. Зрачки расширены настолько, что почти поглотили радужку. Глаза, которые метали в него молнии презрения ещё несколько «раундов» назад, сейчас смотрели на него с одурманенной, пьяной, яростной голодностью. Губы, искусанные и распухшие от бесконечных поцелуев, были приоткрыты, с них всё ещё срывалось сбитое, хриплое дыхание. Он смотрел на неё — на женщину, имени которой до сих пор не знал, женщину, которая всё ещё его презирала, женщину, чьё тело кричало о желании, — и всё, что он видел сквозь пелену всепоглощающего желания, было совершенным. Идеальным. Его собственной, личной катастрофой. Его рука скользнула от её бедра вверх, по талии, по рёбрам, пока его большой палец не скользнул по её подбородку, заставляя запрокинуть голову, открывая шею для нового поцелуя, для укуса, для клейма. — Хватит игр, — его голос прозвучал как гравий: низкий, сломанный, чужой даже для самого себя. «Бесконечность» исчезла. Мозг отключился. Осталось только это. Он наклонился к самому её уху, его дыхание обожгло влажную от пота кожу, и прошептал, почти прорычал слова, которые разрушили всё, что было между ними раньше: — Я хочу тебя. Сейчас.