Часть 4

— Я хочу тебя. Сейчас. Слова повисли в густом, нагретом воздухе будки, словно произнесённое вслух проклятие. Не просьба, не вопрос — утверждение. Констатация факта, который зрел между ними с самого первого ядовитого взгляда, с первого злого поцелуя, с первого стона, сорвавшегося с её губ помимо воли. Он смотрел в её глаза — расширенные, пьяные от желания, с той же яростной искрой, что полыхала в них с самого начала. Ничего не изменилось, и изменилось всё. Она всё ещё ненавидела его. Он всё ещё был невыносимым, самовлюблённым, вездесущим Годжо Сатору. Но сейчас эта ненависть стала топливом, и двигатель их тел работал на пределе. Его руки, помедлив лишь долю секунды, опустились ниже. Ладони легли на её бёдра — округлые, крепкие, идеально помещающиеся в его хватку. Пальцы сжались, вдавливаясь в нежную плоть, притягивая её к себе с силой, которая была уже за гранью осторожности. Она охнула, её спина выгнулась дугой, когда промежность соприкоснулась с твёрдостью его паха сквозь грубую ткань джинсов, и даже это короткое касание выбило из её лёгких весь воздух. Сатору ухмыльнулся. Нечто хищное, опасное, тёмное мелькнуло в его обычно беззаботной улыбке. Он наклонился и накрыл её рот своим, и это был поцелуй, которым клеймят. Жадный, глубокий, голодный. Его язык проник внутрь без предисловий, и она ответила с той же звериной прытью, с тем же голодом. Зубы столкнулись. Дыхание смешалось. А потом с её губ сорвался звук, от которого весь мир Годжо на мгновение сузился до одной точки. Это был стон, но на самой грани срывающийся в полуплач. Стон, в котором смешались протест, ненависть и мучительное, нестерпимое желание. Звук, который впитался в его «Шесть Глаз» и зазвенел в каждой нервной клетке. Он разорвал поцелуй ровно настолько, чтобы глотнуть воздуха, и его правая рука, всё ещё сжимавшая её бедро, скользнула вниз, затем внутрь, между её бёдер. Медленно, давая ей время отдёрнуться, ударить, послать его к чёрту — она этого не сделала. Она лишь судорожно вздохнула, когда его пальцы нащупали край её трусиков. Кружево. Тонкое, изящное, абсолютно не соответствующее её язвительному характеру и этому аду. Но главное было не в кружеве. Оно было насквозь мокрым. Влажным до такой степени, что ткань прилипала к коже, не скрывая, а подчёркивая жар и готовность. Сатору застонал. Низкий, грудной, почти мучительный звук вырвался из его горла. «Шесть Глаз» услужливо донесли до него всю картину: температура её тела в этой точке, почти обжигающая, ритм пульсации маленького, спрятанного под тканью узелка нервов, солоноватый мускусный аромат, ставший гуще и откровеннее. Он оторвался от её губ ровно на миллиметр, его дыхание обожгло её искусанный рот, и прошептал, почти выдохнул прямо в припухшие губы: — Такая влажная... для меня? Она ухмыльнулась. Даже сейчас, на грани полного разоблачения, даже с его пальцами в сантиметре от её средоточия, она не потеряла своего яда. Её голос, хриплый и срывающийся, прозвучал с издёвкой: — Не обольщайся, Годжо. Это для будки. Он рассмеялся. Искренне, низко, оценив шутку, оценив её стойкость. Оценив эту чёртову игру, в которой они оба были игроками и пешками одновременно. Но смех быстро умер, сменившись сосредоточенной, тёмной решимостью, когда его пальцы медленно, невыносимо медленно отодвинули край кружевных трусиков. «Шесть Глаз» сфокусировались на процессе, транслируя ему каждую деталь: как натянулась влажная ниточка слизи, соединяющая ткань и нежную плоть, как розовая, набухшая головка клитора показалась из-под капюшона, пульсируя в такт её сердцу, как сократились мышцы её живота от предвкушения. Он вошёл одним пальцем. Указательный, длинный, скользнул внутрь по естественной, обильной влаге, и одновременно большой палец лёг точно на пульсирующий бугорок, нажимая с выверенным, идеальным давлением. «Шесть Глаз» не дали бы ему ошибиться — они считывали её реакцию быстрее, чем её мозг успевал её осознать. Она вцепилась в его плечи. Ногти впились сквозь ткань рубашки, оставляя на коже полумесяцы, которые позже превратятся в синяки. Рот приоткрылся в беззвучном крике, глаза на мгновение закатились, ресницы затрепетали. Сатору смотрел, не отрываясь. Его собственное дыхание стало рваным, поверхностным. Видеть её такой — открытой, уязвимой, сломленной его прикосновением — было самым мощным афродизиаком, который он когда-либо испытывал. Где-то на периферии, словно сквозь толщу воды, пробился голос будки. Довольное, мурлыкающее, липкое, как сироп: — Стра-а-асть... 80 проце-е-ентов... Не остана-а-авливайтесь... Отдава-а-айтесь полностью... Девушка заставила свои глаза сфокусироваться на нём. В её зрачках, почти полностью поглотивших радужку, плескалась та же смесь ненависти и голода, что и в его собственных. Она ненавидела его за то, что он делал с ней. Ненавидела будку. Ненавидела себя за то, что не могла остановиться. — Ненавижу тебя, Годжо... — выдохнула она, и это прозвучало почти как стон. — И чёртову будку. — Взаимно, — его голос был таким же хриплым, сломанным. Он не врал. В этот момент он действительно её ненавидел. За то, что заставила его чувствовать это. За то, что разрушила его контроль. За то, что была такой чертовски, невозможно идеальной в своей ярости. — Взаимно. И с этими словами он ввёл второй палец. Средний присоединился к указательному, и он начал двигаться. Медленно, тягуче, растягивая её, разрабатывая, готовя к большему. Его пальцы внутри неё были окружены тугим, жарким шёлком, мышцы рефлекторно сжимались вокруг них, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли втянуть глубже. «Шесть Глаз» фиксировали каждое сокращение, каждый электрический импульс, бегущий от её центра к мозгу. Её стоны заполнили будку. Теперь уже ни капли сдержанности. Громкие, откровенные, пошлые, с той самой хрипотцой, которая была лучше любой музыки. Они звучали в унисон с влажными, хлюпающими звуками его движений, и этот дуэт сводил его с ума. Её бёдра начали двигаться ему навстречу, она насаживалась на его пальцы, ловя ритм, требуя большего, сильнее, глубже. Сатору чувствовал, что сам находится на грани. Его член, всё ещё запертый в тисках джинсов, болезненно пульсировал в такт её стонам. Ему нужно было больше. Ему нужно было всё. Он откинулся вперёд, прижался лицом к изгибу её шеи, втягивая носом этот сумасшедший, дурманящий запах — пот, мускус возбуждения, остатки духов, её суть. Её яремная вена бешено пульсировала под его губами, и «Шесть Глаз» транслировали ему ритм её крови, идеально совпадающий с ритмом сокращений вокруг его пальцев. Он был на грани, еле сдерживаясь, чтобы не кончить прямо так, не прикасаясь к себе, от одних лишь звуков, запахов, ощущений. С рычанием, больше похожим на звериное, он вытащил пальцы. Она издала протестующий, жалобный стон от внезапной пустоты, и этот звук был слаще всего. Его влажные пальцы, скользкие от неё, нащупали ширинку. Одним резким, нетерпеливым движением он рванул застёжку вниз. Проклятая ткань поддалась, давление ослабло, и он, чуть приспустив резинку боксеров, высвободил член. Она опустила взгляд. Даже в розовом полумраке, даже в тесноте их клетки она увидела достаточно. «Шесть Глаз» Сатору услужливо зафиксировали её реакцию: расширение зрачков ещё на долю миллиметра, резкий вдох, непроизвольное облизывание пересохших губ. Он был большим. Чертовски большим. Она ожидала многого от этого самоуверенного засранца, но не этого. Его руки схватили её за бёдра — обе ладони легли на ягодицы, пальцы впились в плоть. Он поднял её, как пушинку. Для него она ничего не весила; в этом благословении и проклятии его силы, в этом полном контроле над пространством и материей, она была невесомой. Хрупкой. Идеальной. Его. Хотя бы на этот момент — его. Будка что-то говорила на фоне. Её голос стал громче, возбуждённее, слова сливались в сплошное, мурлыкающее, подбадривающее бормотание. О процентах. О страсти. О том, чтобы отдаться. Они не слушали. Их личный мир сжался до точки соприкосновения, которая ещё не произошла, но уже вибрировала в воздухе. Сатору опустил её. Не резко, не грубо — медленно, контролируемо, мучительно. Головка члена коснулась её входа — горячего, влажного, раскрытого, — и он насадил её на себя. Его «Шесть Глаз» сфокусировались на процессе с маниакальной, всепоглощающей детальностью. Он видел, как её тело реагировало миллисекунда за миллисекундой. Как раздвинулись нежные складки, принимая его. Как мышцы влагалища, эластичные и невероятно тугие, расступились, обхватывая его по всей длине. Он чувствовал каждое микроскопическое сокращение, каждый спазм, каждую волну жара, прокатывающуюся по её нервным окончаниям. Это была перегрузка. Атака на все органы чувств одновременно, и его разум, его гениальный, совершенный разум, просто взорвался фейерверком ощущений. Она сдалась. Он видел это. Не в прямом смысле — она всё ещё цеплялась за его плечи, всё ещё кусала губы, чтобы не закричать, — но её тело приняло его полностью, без остатка, с голодом, который она больше не могла и не хотела скрывать. Её глаза зажмурились, ресницы, мокрые от пота, сжались, а губы приоткрылись, исторгнув хриплое, сдавленное: — Сукин сын... В этом не было яда. Только шок. Только неверие. Только чистое, беспримесное ощущение заполненности до предела. Сатору рассмеялся — низко, хрипло, торжествующе. Но смех быстро перешёл в стон, когда её внутренние мышцы сжались вокруг него в судорожном спазме привыкания. Он чувствовал, как она пульсирует, как растягивается под него, и это ощущение было лучше, чем всё, что он мог вообразить. И тут произошло нечто странное. Будка, их розовая, адская тюрьма, немного расширилась. Совсем чуть-чуть — на каких-то десять-пятнадцать сантиметров по периметру, — но этого было достаточно, чтобы дать им пространство для движения. Будто бы клетка сама подстраивалась под их страсть, давая больше места для того, чтобы эта страсть разгорелась до максимума. Будка поощряла их, как заботливый, извращённый кукловод, дающий своим марионеткам больше нитей, чтобы запутаться в них окончательно. Сатору использовал это пространство немедленно. Его руки на её бёдрах напряглись, мышцы предплечий вздулись, и он начал двигать её. На весу. Опуская и поднимая, насаживая на свой член с ритмом, который был одновременно и наказанием, и наградой. Сначала медленно, давая ей прочувствовать каждую вену, каждую выпуклость, каждый сантиметр его плоти внутри неё. Затем быстрее. Жёстче. Глубже. Она стонала. Громко, не сдерживаясь, заполняя всю расширившуюся будку своими хриплыми, срывающимися, чертовски сексуальными звуками. Её ноги, всё ещё обвитые вокруг его талии, сжимались сильнее с каждым толчком, ягодицы шлёпались о его бёдра с влажным, откровенным звуком. Мышцы её влагалища сокращались волнами, то сжимаясь до болезненной тугости, то расслабляясь, чтобы принять его ещё глубже. Оба были потные. Их кожа скользила друг о друга, волосы прилипли к вискам и лбам, соль и мускус смешались в один всепоглощающий запах. Воздуха не хватало. Кислород, казалось, выгорел в этой розовой преисподней, оставив лишь густой, пьянящий коктейль из их дыхания, стонов и запаха секса. Сатору больше не сдерживался. Его собственные стоны, низкие, грудные, почти звериные, присоединились к её. Он стонал ей в шею, в ключицу, в ухо, его дыхание было рваным, как после долгого боя. Но это и был бой. Бой двух проклятых, загнанных в ловушку, которые нашли единственный способ разрядки. Для него она была идеальной. Не просто физически — хотя «Шесть Глаз» с его маниакальной дотошностью подтверждали, что каждая линия её тела, каждый изгиб, каждая реакция были безупречны, — но идеальной в своей дикости, в своей неукротимости, в своей ненависти, которая сейчас трансформировалась в животную, необузданную страсть. Она подходила ему. Как недостающая часть пазла, как тёмное отражение, как равный противник. Он наклонился к её уху, не переставая двигаться, не сбавляя темпа. Его голос, сорванный до шёпота-рыка, вибрировал прямо в её слуховой проход: — Какая же ты тугая... Узкая... Просто создана для меня... Ты чувствуешь, как я глубоко?.. Как растягиваю тебя изнутри?.. Это были грязные, пошлые слова. Слова, которые он никогда бы не сказал женщине, с которой только что познакомился. Но они не «только что». Они прошли через ад этой будки вместе. И сейчас каждый пошлый шёпот был не оскорблением, а констатацией факта, который они оба чувствовали. Она всхлипнула, замотала головой, ногти пропахали борозды по его плечам, оставляя красные полосы. Её тело выгнулось в его руках, мышцы влагалища начали сжиматься неритмично, хаотично — верный признак приближающегося пика. Он не насаживал её до самого конца сейчас, давая ей повиснуть на грани, дразня, мучая, заставляя её дойти до точки кипения от каждого загнанного в неё сантиметра, кроме последнего, самого глубокого. И она кончила. Волна оргазма накрыла её с силой цунами. Её тело сжалось в его руках, спина выгнулась дугой, рот открылся в беззвучном крике, а потом — потом раздался звук. Протяжный, гортанный, хриплый стон, сорвавшийся откуда-то из самой глубины её существа. Мышцы её лона сжались вокруг его члена с такой силой, что у него самого перехватило дыхание. Это была тугая, горячая, пульсирующая тиски, выжимающая из него всё самообладание. — Господи... — выдохнул он, его голос был полон искреннего, почти религиозного благоговения. — Какая ты тугая... Давно у тебя никого не было, да? Его «Шесть Глаз» видели ответ в реакциях её тела. Да, давно. Очень давно. Её тело реагировало на него с голодом человека, умиравшего от жажды. Каждое прикосновение отдавалось эхом, каждое движение вызывало спазмы, каждый толчок приближал её к новой, ещё более мощной разрядке. Она уткнулась лицом в изгиб его плеча, пряча глаза, пряча румянец, пряча саму себя от реальности происходящего. Её голос, всё ещё разбитый оргазменной дрожью, прозвучал приглушённо: — Заткнись... В этом одном слове было всё. И остатки яда, и смущение, и удовлетворение, и мольба не разрушать этот момент словами. Сатору ухмыльнулся. Он бы с удовольствием подразнил её ещё, но его собственное тело уже кричало о разрядке. Её оргазм, её судорожные сжатия вокруг него, подвели его к самому краю. Больше никакого контроля. Никакой игры. Он ускорился. Движения стали резче, глубже, отчаяннее. Теперь он входил в неё на всю длину, до самого основания, заполняя её полностью, до упора, до той точки, откуда нет возврата. Она вскрикивала с каждым толчком, уже не формируя слов — только звуки, только чистая реакция на его вторжение. Мир сузился до одной ослепительной точки. «Шесть Глаз» захлебнулись в потоке ощущений: запах, вкус, звук, тактильная обратная связь — всё слилось в одно всепоглощающее цунами. Он чувствовал, как волна поднимается от основания позвоночника, как тяжелеют яйца, как член набухает ещё больше за мгновение до разрядки. — Блядь... — это был не стон даже, а низкий, утробный, звериный рык. Он кончил прямо в неё. Глубоко. Сильно. Волна за волной, горячее семя заполняло её изнутри, и каждое сокращение его члена отдавалось новой судорогой в её теле. Его руки тисками сжали её бёдра, удерживая на месте, не давая отстраниться ни на миллиметр, пока он изливал в неё всё, что накопилось за это безумное, невозможное время в ловушке. Он зарычал — низко, протяжно, гортанно, — и звук этот вибрировал во всей будке, отражаясь от розовых стен и возвращаясь к ним эхом их собственной, первобытной страсти. Его тело сотрясала крупная дрожь, мышцы живота сводило судорогой с каждым спазмом оргазма. Долгое, бесконечное мгновение они висели в этой точке абсолютного насыщения. Два тела, сплетённые воедино, покрытые потом, пахнущие сексом, дышащие как после марафона. Затем реальность начала медленно возвращаться. На периферии сознания прорезался голос будки — довольный, сытый, почти мурлыкающий: — Уро-о-овень стра-а-асти... 95 проце-е-ентов... Поздравля-я-яем... Продолжа-а-айте в том же ду-у-ухе... Сатору, всё ещё тяжело дыша, всё ещё пребывая внутри неё, чувствуя, как их смешанные соки стекают по внутренней стороне её бёдер, медленно поднял голову. Розовый свет упал на его лицо — расслабленное, удовлетворённое, но с проблеском того же самого безумного, голодного огня в синих глазах. Он посмотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, искусанную, с приоткрытыми губами и всё ещё подрагивающими ресницами. Будка расширилась. Заметно расширилась, давая им ещё больше пространства. Но они не спешили расцепляться. Сатору усмехнулся — лениво, сыто, но с той же искрой вызова, что и всегда. — Что ж, — его голос всё ещё был хриплым, сломанным, глубоким. — Кажется, нам дали ещё немного места. Интересно, для чего? Она медленно разлепила веки. Всё те же глаза, полные ненависти и... теперь ещё кое-чего. Чего-то, чему она сама не могла подобрать названия. Её губы дрогнули в слабой, ироничной усмешке. — Даже думать не смей, Годзё.