Часть 5

Хриплый смех Сатору разорвал густой, пропитанный запахом секса воздух будки. Новая волна возбуждения накатывала стремительно, неумолимо, как приливная волна, смывающая остатки разума и самоконтроля. Его тело, ещё не остывшее после первой разрядки, уже требовало продолжения. «Шесть Глаз» работали на пределе, транслируя в перегруженный мозг потоки информации: её расширенные зрачки, её сбитое дыхание, её кожа, всё ещё пылающая жаром, её запах — этот дурманящий, сводящий с ума запах женщины, которую он только что взял, но которая всё ещё не была его. Не церемонясь, без предупреждения, без единого слова, он вышел из неё. Резко, одним движением. Влажный, неприличный звук разъединения эхом отозвался в тесном пространстве, и она всхлипнула — тихо, сдавленно, почти жалобно. Этот всхлип сказал больше, чем любые слова. Внезапная пустота. Потеря наполненности. Холод там, где только что был обжигающий жар его плоти. Её тело, предавшее её разум, кричало о том, что хочет его обратно, и «Шесть Глаз» Сатору зафиксировали каждую микроскопическую реакцию: как сократились её внутренние мышцы в протестующем спазме, как дрогнули бёдра, как пальцы ног поджались в инстинктивной попытке удержать его. Он не дал ей опомниться. Его руки, всё ещё влажные от их смешанных соков, легли на её талию и развернули её — резко, властно, не оставляя пространства для возражений. Спиной к нему. Одной рукой он надавил на поясницу, заставляя прогнуть спину, выпятить ягодицы, принять ту самую позу, которая открывала ему всё, что он хотел видеть. Она подчинилась — может быть, потому что не было сил сопротивляться, может быть, потому что сама хотела этого не меньше, — и упёрлась руками в розовую, вибрирующую от энергии стену будки. Вид, открывшийся ему, был завораживающим. Сатору замер на мгновение, просто впитывая картинку, которую его «Шесть Глаз» разбирали на мельчайшие детали. Её спина, изогнутая идеальной дугой, позвоночник, проступающий под влажной от пота кожей, лопатки, сведённые вместе, ягодицы — округлые, крепкие, с красными следами от его пальцев, которые останутся там ещё на несколько часов. И самое главное — то, что было между ними. Её плоть, раскрытая, готовая, всё ещё растянутая после его вторжения, блестящая от смеси его спермы и её собственных соков. Следы их совокупления, стекающие тонкой, вязкой дорожкой по внутренней стороне бедра. Самая откровенная, самая примитивная, самая прекрасная картина, которую он когда-либо видел. — Чёрт... — выдохнул он, и это не было ругательством. Это была молитва. Он вцепился в две её половинки обеими руками — пальцы впились в упругую плоть, раздвигая, открывая доступ, — и вошёл резко, одним мощным, грубым толчком до самого основания. Без подготовки, без предупреждения, без нежности. Всё сразу, до упора, до того момента, когда его бёдра шлёпнулись о её ягодицы с громким, откровенным, пошлым звуком. Она вскрикнула — громко, пронзительно, на грани боли и наслаждения. Её пальцы побелели, вцепившись в гладкую стену будки, спина выгнулась ещё сильнее, а внутри всё сжалось вокруг него в судорожном спазме привыкания. Он был слишком большим, слишком глубоким, слишком внезапным, но именно это, именно это было тем, чего её тело жаждало в этот момент. Сатору наклонился вперёд, его грудь прижалась к её спине, горячее дыхание обожгло её ухо, и он прошептал — низко, хрипло, прямо в раковину: — Ты только посмотри на себя... Раскрытая для меня, мокрая, истекающая моим семенем... Как шлюха, которую я снял в переулке... Тебе ведь это нравится, правда?.. Нравится, когда тебя берут вот так, грубо, сзади, не спрашивая разрешения?.. Она ничего не ответила. Не могла. Дыхание стало хриплым, сбившимся, рваным, вырывающимся из лёгких короткими, судорожными толчками в такт его движениям. Только стоны. Громкие, влажные, непристойные стоны, заполнявшие будку и отражавшиеся от стен. И в этих стонах не было протеста. Только чистая, животная потребность. Только сдача. Только "да", произнесённое на языке тела, который не умеет лгать. Он двигался грубо. Быстро. Резко. Без ритма, без нежности, без жалости. Каждый толчок был глубоким и сильным, сотрясающим всё её тело. Его бёдра с влажным шлепком ударялись о её ягодицы, его руки держали её бёдра мёртвой хваткой, его член входил и выходил в бешеном темпе, и с каждым движением новый, пошлый звук добавлялся в симфонию их совокупления. «Шесть Глаз» фокусировались на процессе с маниакальной детальностью. Он видел, как её плоть обхватывает его, как растягивается, как скользит по стволу влажным, тугим кольцом. Видел место, где соединялись их тела — эту точку невозврата, где он заканчивался и начиналась она. Видел, как с каждым выходом его кожа блестит от её соков, смешанных с остатками его семени. Это было самое эротичное, самое откровенное, самое запретное зрелище, которое только можно было представить. — Сука... — выдохнул он, и это слово было полно не оскорбления, а восхищения. Благоговения. Отчаяния. — Ты меня убиваешь... Она кончила от его голоса. От этого хриплого, сломанного полустона-полурыка, сорвавшегося с его губ. Её тело, и так находившееся на пределе, вибрировавшее от каждого его грубого толчка, взорвалось оргазмом такой силы, что у неё потемнело в глазах. Мышцы сжались вокруг него в конвульсивном, неконтролируемом спазме — туго, горячо, безумно, — и этот спазм стал последней каплей для Сатору. Он кончил с рычанием. Громким, низким, звериным, идущим откуда-то из самой глубины его существа. Его член запульсировал внутри неё, извергая горячее семя глубоко, в самое лоно, волна за волной. Его пальцы впились в её плоть до синяков, бёдра вжались в ягодицы в последнем, самом глубоком толчке, и он замер так, сотрясаясь крупной дрожью, пока последние капли его оргазма не были выдоены её всё ещё пульсирующим лоном. И в этот самый момент — на пике, на абсолютном пределе их совокупления — будка подала голос. Но не тот механический, скрипучий голос, к которому они уже привыкли. Теперь он звучал иначе. Он звучал... возбуждённо. Как будто сама ловушка, сама эта чёртова машина, питающаяся их страстью, достигла собственного, извращённого оргазма вместе с ними. — УРОВЕНЬ СТРАСТИ — СТО ПРОЦЕНТОВ! — голос будки вибрировал, срывался, почти стонал. — ПИК ДОСТИГНУТ! МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ! ВЫ ПРЕВЗОШЛИ ВСЕ ОЖИДАНИЯ! О-О-О, ДА-А-А!.. Розовые стены задрожали, замерцали ярче, а потом начали медленно, неохотно раздвигаться. Ловушка, насытившись, отпускала свою добычу. Пространство расширялось, воздух становился прохладнее, реальность возвращалась. Девушка, всё ещё стоящая в той же позе — раком, упираясь руками в стену, — смачно, от души, с чувством глубокого, искреннего отвращения послала будку: — Пошла. На. Хуй. Чёртова. Машина. Каждое слово было отделено паузой, каждое было пропитано ядом и изнеможением. Сатору, всё ещё тяжело дышащий, всё ещё приходящий в себя после опустошающего оргазма, невольно хмыкнул. Даже сейчас, даже после всего, что между ними произошло, она не потеряла своего языка. Он вышел из неё — медленно, почти неохотно. Разъединение сопровождалось всё тем же влажным, неприличным звуком, и на этот раз за ним последовала тонкая струйка его семени, которая немедленно начала стекать по её бедру. Сатору отступил на шаг, облакотившись спиной на противоположную сторону стены, и просто смотрел. Они смотрели друг на друга. Долго. Молча. «Шесть Глаз» работали в фоновом режиме, фиксируя каждую деталь этой картины, которую он знал, что запомнит навсегда. Её волосы, растрёпанные, влажные, прилипшие к вискам и лбу. Губы, искусанные, припухшие, всё ещё приоткрытые в попытке отдышаться. Плечи, на которых красовались следы его ногтей и губ. Платье, всё ещё скомканное на талии, открывающее грудь со следами его поцелуев и укусов. И самое главное — его сперма. Его метка. Капли, медленно, одна за другой, спускающиеся по внутренней стороне её бёдер, по мере того как гравитация делала своё дело. Вязкая, беловатая жидкость на её коже — самое примитивное, самое собственническое доказательство того, что она была его. Хотя бы на это время. Хотя бы в этой чёртовой будке. Она попыталась поправить платье. Дёргающимися, неловкими движениями натянула лямки обратно на плечи, одёрнула подол, попыталась пригладить волосы. Но всё было тщетно. От неё разило сексом. Этот запах въелся в кожу, в волосы, в ткань — мускусный, солёный, ни с чем не сравнимый запах совокупления. И пахло им. Его телом, его семенем, его поцелуями. Этот запах был повсюду, и никакая попытка привести себя в порядок не могла его скрыть. Сатору просто смотрел. Молча. Не двигаясь. Его одежда была в не лучшем состоянии: рубашка расстегнута, джинсы всё ещё приспущены, член, всё ещё полувозбуждённый, поблёскивающий от их смешанных соков, был на виду. Но ему было плевать. Всё его внимание было приковано к ней. — Имя, — произнёс он наконец. И это был не вопрос, а требование. Хриплое, низкое, непререкаемое. — Назови своё имя. Она замерла на мгновение. Её пальцы, поправлявшие лямку платья, дрогнули. Затем она подняла на него глаза — всё те же глаза, полные яда и чего-то ещё, чего он пока не мог расшифровать, — и её губы изогнулись в слабой, ироничной усмешке. — Перебьёшься, — бросила она. И почти бегом вышла из будки. Быстро, решительно, не оглядываясь, растворилась в пространстве, оставив его одного в розовом, всё ещё мерцающем, всё ещё пахнущем их страстью полумраке. Сатору проводил её взглядом. «Шесть Глаз» зафиксировали её траекторию, рисунок её движений, ритм её сердцебиения, которое всё ещё не пришло в норму. Он впитал каждую деталь её ухода. Затем выдохнул — длинно, медленно, с присвистом — и прошептал, обращаясь то ли к себе, то ли к пустой будке, то ли к ней, уже исчезнувшей: — Чёртова женщина... Два слова, в которых смешалось всё: раздражение, восхищение, желание, голод и что-то ещё, чему он сам пока не мог подобрать названия. Он привёл себя в относительно нормальное состояние. Несколько ленивых, автоматических движений: застегнуть джинсы, одёрнуть рубашку, пригладить растрёпанные волосы пятернёй. Зеркала в будке не было, но он и без него знал, что выглядит так, будто только что трахался до потери пульса. Что, собственно, и было правдой. Плевать. Он был Годже Сатору, и он мог выглядеть как угодно. Его рука нырнула в карман и извлекла сотовый. Экран загорелся, не показывая ни одного пропущенного вызова или сообщения — все были слишком заняты или слишком напуганы, чтобы его беспокоить. Он набрал номер с той же ленивой, текучей грацией, с которой делал всё. Гудок. Второй. На третьем трубку взяли. — Иджичи, — голос Сатору был спокойным, почти беззаботным, но в нём звенела та самая сталь, которую его подчинённые научились распознавать мгновенно. — Мне нужна вся информация о девушке. На том конце провода послышалось замешательство. Иджичи Киётака — верный, исполнительный, вечно нервничающий — замешкался, захлебнувшись воздухом. — Г-Годжо-сан?.. — пролепетал он. — Какая девушка?.. Вы в порядке? Вы исчезли на несколько часов, мы не могли вас найти, а теперь вы просите... — Иджичи, — перебил его Сатору с той же беззаботной, ледяной интонацией. — Не заставляй меня повторять. — Н-но, Годжо-сан, это незаконно! — голос ассистента сорвался в панический шёпот. — Я не могу просто так собрать информацию о гражданском лице без соответствующего разрешения, без ордера, без... Сатору не слушал. Слова Иджичи текли мимо его сознания, как вода мимо камня. Его взгляд всё ещё был устремлён в ту точку, где исчезла она. Его тело всё ещё помнило её тепло. Его «Шесть Глаз» всё ещё прокручивали запись их совокупления, как заезженную пластинку, которую невозможно выключить. Девушка. Неизвестная. Язвительная. Ненавидящая его. С телом, созданным для него. С языком, который мог порезать не хуже ножа. С глазами, в которых он увидел отражение собственной тьмы. Он не знал её имени. Не знал, откуда она. Не знал, почему она оказалась в этой будке. Не знал ничего. Но он знал одно: он её найдёт. И когда найдёт — она от него не уйдёт. — Иджичи, — его голос перекрыл лепет ассистента, как нож перерезает нить. Спокойный. Уверенный. Абсолютный. На том конце провода воцарилась мёртвая тишина. Сатору Годже сделал паузу, растянул губы в той самой улыбке — ленивой, опасной, сулящей неприятности всем, кто окажется на его пути, — и закончил фразу, которая прозвучала как приговор: — Я хочу знать всё о своей будущей жене.