Часть 6

Пентхаус Сатору Годзё тонул в тишине и ночной прохладе. Огни Токио за панорамными окнами давно превратились в размытую, мерцающую абстракцию — миллионы огней, ни один из которых не был способен осветить ту пустоту, что поселилась в его груди после сегодняшнего дня. После будки. После неё. Он лежал на спине, раскинувшись на сбитых простынях своей огромной кровати, и смотрел в потолок. Тело всё ещё гудело — низким, фоновым, не до конца утолённым возбуждением. Мышцы помнили её тяжесть, её жар, её судорожные сжатия. Пальцы помнили текстуру её кожи. Губы — вкус её рта, её шеи, её груди. И этот запах. Чёртов запах, который, казалось, въелся в его слизистую навсегда. Он перевернулся на бок, скомкал подушку, зарылся лицом в прохладный шёлк. Никакого толку. Стоило закрыть глаза — и «Шесть Глаз» услужливо подсовывали ему картинку. Её лицо. Её расширенные зрачки. Её искусанные губы, с которых срывался этот хриплый, полуплачущий стон. — Чёртова женщина, — прошептал он в подушку в третий раз за последний час. Сон подкрался незаметно. Усталость — физическая, ментальная, эмоциональная — наконец пересилила возбуждение, и его сознание соскользнуло в темноту. Но «Шесть Глаз», его верные, его проклятые, его вездесущие спутники, не отключились даже во сне. Напротив — они постарались на славу, выстраивая декорации с такой детальностью, с таким маниакальным перфекционизмом, что грань между сном и реальностью исчезла полностью. Ему снилась она. Токийский магический колледж. Его кабинет. Тот самый, где он обычно разваливался в кресле, закинув ноги на стол, доводя до белого каления Юту, Маки и всех остальных. Сейчас кабинет был залит тёплым, золотистым светом заходящего солнца, льющимся сквозь высокие окна. Пылинки танцевали в косых лучах. В воздухе пахло старой бумагой, деревом и — ею. Её мускусом, её кожей, её возбуждением. Он сидел в своём кресле — том самом, кожаном, скрипучем, которое помнило сотни его ленивых поз и ни одного серьёзного совещания. Его тело было расслаблено, но не до конца. Внизу живота уже сворачивался тугой, горячий узел предвкушения. Потому что она была здесь. Прямо перед ним. Она стояла на коленях между его разведённых бёдер. Всё в том же платье, которое он мысленно проклял и благословил одновременно. Лямки спущены с плеч, открывая ключицы и верхнюю часть груди — с теми самыми следами его поцелуев, которые он оставил в будке. Но сейчас её одежда не имела значения. Важно было только то, где находились её руки. И её рот. Её правая рука обхватывала основание его члена — крепко, уверенно, с тем самым собственническим жестом, который был ему так знаком, хотя он видел его впервые. Пальцы, тонкие и сильные, сжимались ровно настолько, чтобы заставить его дыхание сбиться. А её язык... Её чёртов язык, который ещё несколько часов назад метал в него отравленные оскорбления, сейчас делал нечто совершенно иное. Она вела языком от самого основания — медленно, тягуче, с нажимом. Горячий, влажный, шершавый, он скользил по вздувшейся вене, поднимаясь выше, выше, выше. Его «Шесть Глаз» даже во сне транслировали каждую деталь: как сокращаются мышцы её языка, как блестит влажная дорожка на его коже, как её дыхание — горячее, прерывистое — овевает головку, прежде чем она достигает её губами. Сатору застонал. Этот звук вырвался из его груди помимо воли — низкий, хриплый, полный мучительного наслаждения. Во сне он откинул голову на спинку кресла, и повязка, его вечная, чёртова повязка, скрывающая от мира его глаза, чуть сползла. Но не настолько, чтобы открыть взгляд полностью — только намёк, только край сияющей синевы. Она остановилась. Её язык замер на полпути, губы — в миллиметре от головки, и она подняла на него взгляд. И улыбнулась. Эта чёртова, невыносимая, сводящая с ума улыбка. Полуусмешка. Изогнутая бровь. Выражение лица, в котором смешались вызов, превосходство и чистое, незамутнённое, дьявольское удовольствие от того, что она делает с ним. С ним — с Годзё Сатору, сильнейшим магом современности, который сейчас был полностью, абсолютно, беспомощно в её власти. — Годзё-сан... — её голос прозвучал низко, бархатисто, с той самой хрипотцой, которая была лучше любой музыки. Её глаза, глядящие прямо в его — в те, что скрыты за повязкой, но которые она, казалось, видела насквозь, — искрились сарказмом и желанием. — Вам нравится? Она знала ответ. Знала ещё до того, как задала вопрос. Вопрос был не ради информации — вопрос был ради того, чтобы услышать его голос. Сломленный. Хриплый. Признающий её власть. И он ответил. Потому что во сне — и только во сне — он мог позволить себе эту честность. — Да... — выдохнул он, и его пальцы погрузились в её волосы, сжимая, направляя, умоляя без слов. — Не останавливайся... Она ухмыльнулась шире. Её глаза, всё ещё смотрящие прямо в спрятанные за повязкой «Шесть Глаз», вспыхнули чем-то тёмным, голодным, торжествующим. И она не остановилась. Её рот накрыл его, и... Сатору проснулся. Резко. Взрывом. С собственным стоном на губах и пульсацией в паху, которая была слишком реальной, слишком сильной, чтобы остаться всего лишь сном. Простыни были влажными. Его тело — напряжённым до предела. Сердце колотилось где-то в горле. Поллюция. Чёртова, подростковая, стыдная поллюция, какой у него не было, наверное, с шестнадцати лет. Он сел на кровати. Откинул сбитые простыни. Посмотрел на свидетельство того, что его тело живёт своей жизнью, абсолютно не подчиняясь его контролю. И расхохотался. Смех вышел хриплым, немного безумным, полным самоиронии и восхищения одновременно. Она преследовала его даже во сне. Она вторглась в его подсознание, в его сны, в его тело. Она была повсюду. И он даже не знал её имени. Отсмеявшись, он потянулся за телефоном. Нашёл в журнале вызовов последний набранный номер. Нажал «вызов». Иджичи ответил после первого же гудка — испуганный, заспанный, несчастный. — Г-Годзё-сан? Сейчас три часа ночи... — Иджичи, — перебил его Сатору. Голос звучал бодро, почти весело. Слишком весело для трёх часов ночи. — Помнишь мой запрос о девушке? — Д-да, но... — Ускорь процесс. Она мне приснилась. На том конце провода повисла долгая, недоуменная пауза. — ...И что? — осторожно спросил Иджичи. — А то, — Сатору улыбнулся, глядя на огни Токио за окном. — Что я хочу, чтобы она приснилась мне снова. Но наяву. Он отключился, не дожидаясь ответа. Где-то в Токио, в неизвестной ему квартире, неизвестная ему женщина спала своим сном. И ей, возможно, тоже что-то снилось. А возможно — и он сам. Сатору Годзё лёг обратно на подушку, закинул руки за голову и уставился в потолок. — Чёртова женщина, — прошептал он в четвёртый раз. И впервые это прозвучало как настоящее обещание.