Часть 7

Три дня. Три чёртовых дня, в течение которых Сатору Годзё — сильнейший маг современности, обладатель «Шести Глаз» и Безграничности, человек, способный стереть с лица земли целый город, — чувствовал себя беспомощным идиотом. Три дня он просыпался в холодном поту, пахнущий ею. Три дня его тело предательски реагировало на каждое воспоминание о розовом полумраке, о хриплых стонах, о вкусе её кожи. Три дня он искал. И ничего. Телефон в его руке завибрировал голосом Иджичи — дрожащим, виноватым, заранее готовым к худшему. — Г-годзё-сан... — голос ассистента срывался на каждом слоге. — Я... я проверил всё. Абсолютно всё. Камеры фестиваля, базы данных Министерства, реестры магов, списки гражданских, находившихся в радиусе... Ничего. Будто её никогда не существовало. Будто она — призрак. В трубке повисла напряжённая тишина. — Камеры её не берут, — продолжил Иджичи, явно ожидая взрыва. — Документов нет. Данные о посетителях фестиваля в нужный временной промежуток... стёрты. Полностью. Как будто кто-то целенаправленно уничтожил всю информацию. Я... простите, Годзё-сан. Я подвёл вас. Сатору молчал. В его груди что-то медленно, неумолимо сжималось. Не просто раздражение — чистая, холодная, концентрированная злость. Та самая, которую он не испытывал уже очень, очень давно. Злость на собственную беспомощность. На то, что какая-то женщина — неизвестная, язвительная, невыносимая — сумела не только пробраться под его кожу, но и бесследно исчезнуть. — Иджичи, — его голос прозвучал до жути спокойно. — Ты хочешь сказать, что самая совершенная система наблюдения в магическом мире не может найти одну девушку? Девушку, которая была в ловушке вместе со мной? Девушку, которая... Он осёкся. Которую он трахал до хрипоты. Которую он пометил своей спермой. Которая снилась ему каждую ночь, заставляя просыпаться с болезненным стояком и её именем — чёрт, он даже не знал её имени — на губах. — Простите... — прошептал Иджичи. Сатору выдохнул. Медленно. Опасно. — Продолжай искать. Он отключился, не дожидаясь ответа, и отшвырнул телефон на диван. Три дня. Три чёртовых дня. Он, Сатору Годзё, который мог найти кого угодно и где угодно, был абсолютно пуст. Совещание в Министерстве магии было тем самым бюрократическим адом, который Сатору ненавидел всеми фибрами души. Длинные доклады. Скучающие лица глав кланов. Политические игры, в которые ему было откровенно плевать. Он сидел в первом ряду, закинув ногу на ногу, в тёмных очках (повязку он сегодня сменил, сам не зная почему), и откровенно скучал. Его мысли были далеко — в розовой будке, сжимающихся стенах и запахе её возбуждения. — ...а теперь позвольте представить нового члена нашего совета, — голос распорядителя пробился сквозь пелену его размышлений. — Глава отдела древних артефактов, представитель клана Минамото... Сатору зевнул. Минамото. Древний клан, специализирующийся на артефактах и проклятых объектах. Скука смертная. — ...Минамото Кайри. Дверь в зал заседаний открылась. И мир Сатору Годзё перевернулся. Она вошла. В платье-пиджаке вишнёвого цвета — строгом, облегающем, подчёркивающем каждый изгиб, который он помнил руками, губами, языком. На шпильках, которые делали её ноги бесконечными. Волосы, которые он сжимал в кулаке, пока вколачивался в неё сзади, были убраны в элегантный, безупречный узел. Лицо — каменное, холодное, лишённое каких-либо эмоций. Та самая. Его чёртова женщина. Сатору подавился воздухом. Буквально. Его дыхание сбилось, сердце пропустило удар, а затем понеслось вскачь, как у проклятого подростка. «Шесть Глаз» взорвались потоком информации: её сердцебиение — учащённое, несмотря на ледяную маску; её запах — тот же самый, сводящий с ума, лишь приглушённый дорогими духами; её тело, скрытое под вишнёвым платьем, но он-то знал, что под ним. Знал каждый сантиметр. Каждую родинку. Каждый шрам. Она прошла к своему месту — в том же ряду, через несколько кресел от него. Не взглянула. Ни разу. Будто он был пустым местом. Сатору медленно, очень медленно растянул губы в улыбке. Той самой. Опасной. Многообещающей. — О, — прошептал он себе под нос, и сидящий рядом Нанами Кенто на мгновение отвлёкся от своих записей, бросив на него подозрительный взгляд. — Судьба, ты извращёнка. Кайри села. Расправила несуществующую складку на юбке. Сложила руки на столе. Ни единого движения, которое выдало бы волнение. Совещание продолжилось. Какой-то старейшина бубнил о бюджете на следующий квартал. Сатору не слышал ни слова. Его внимание было приковано к ней — к её профилю, к тому, как она дышала, к тому, как её пальцы чуть заметно подрагивали, сжимая ручку. Она знала, что он здесь. Знала с самого начала. Не могла не знать. И она его игнорировала. Этого он стерпеть не мог. Он поднялся. Медленно, лениво, с грацией хищника, который никуда не торопится, потому что добыча уже в ловушке. Прошёл через ряд, не обращая внимания на недовольные взгляды, и опустился в кресло рядом с ней. Вплотную. Так, что его бедро почти касалось её. Она не шелохнулась. Только челюсть сжалась сильнее, и «Шесть Глаз» зафиксировали, как её пульс подскочил на двадцать ударов в минуту. Доклад продолжался. Сатору сделал вид, что внимательно слушает, даже кивнул пару раз для приличия. А его правая рука медленно, неумолимо, скользнула под стол. Легла на её бедро. Она замерла. Мышцы под его ладонью окаменели. Он сжал — сильно, собственнически, — и услышал, как она тихо, почти беззвучно втянула воздух сквозь зубы. Его пальцы поползли выше, задирая край вишнёвого платья-пиджака, скользя по гладкой коже бедра, по кружеву чулка, выше, выше, туда, где... Она перехватила его руку своей — быстро, резко, стальной хваткой. Но не убрала. Просто остановила. Сатору наклонился к её уху. Его дыхание обожгло её кожу, и он почувствовал, как по её телу пробежала дрожь — та самая, которую он так хорошо помнил. — Кайри... — прошептал он, растягивая слоги её имени, как дорогой виски на языке. — Красивое имя. Но я звал тебя иначе в своих снах. Она медленно повернула голову. Впервые их взгляды встретились — её, холодный и яростный, и его, скрытый за тёмными очками, но горящий такой синевой, что, казалось, очки не могли её скрыть. Её свободная рука опустилась под стол. Легла на его пах. И сжала. Не нежно. Не игриво. До боли. До искр из глаз. — Ещё одно слово, Годзё, — её голос был тих, как шёпот змеи перед броском, — и ты потеряешь то, чем так гордишься. Он ухмыльнулся. Боль пульсировала в паху, но вместе с ней пульсировало и возбуждение — дикое, неуправляемое, животное. Она держала его за член через ткань брюк, и он был чертовски рад этому факту. — Ты сама будешь скучать по нему больше всех, — выдохнул он ей в ухо. Она разжала пальцы — резко, будто обожглась. Отвернулась. Снова уставилась на докладчика с видом ледяной королевы. Но Сатору видел то, чего не видел никто другой: как её грудь вздымается чуть чаще, чем нужно. Как на висках проступает тонкая испарина. Как её ноздри раздуваются, втягивая его запах. Она хотела его. Так же сильно, как он её. Остаток совещания прошёл как в тумане. Сатору не слышал ни слова из того, что говорилось с трибуны. Его рука осталась на её бедре — теперь спокойно, без движения, просто наслаждаясь теплом её кожи. Она не убирала её. И это было красноречивее любых слов. Когда совещание наконец закончилось и зал начал пустеть, Кайри поднялась первой — быстро, резко, явно пытаясь сбежать. Но Сатору был быстрее. Всегда был. Он перехватил её в пустом коридоре — ответвлении, ведущем к кабинетам отдела артефактов. Прижал к стене, упираясь руками по обе стороны от её головы, блокируя любой путь к отступлению. — Три дня, — его голос был низким, хриплым, полным с трудом сдерживаемой ярости и желания. — Три чёртовых дня я искал тебя. Иджичи чуть не поседел. Камеры не берут тебя, документов нет, ты как призрак. А ты, оказывается, Минамото. Сидела в своём отделе, пила чай и знала, что я тебя ищу. — Я не обязана перед тобой отчитываться, Годзё, — она смотрела на него снизу вверх, без страха, с той же ядовитой искрой, что и в будке. — То, что произошло в ловушке, было вынужденной мерой. Ничего личного. — Ничего личного? — он рассмеялся — хрипло, невесело, опасно. — Ты стонала моё имя, Кайри. Ты кончала на моём члене. Ты спала в моих снах три ночи подряд. И ты говоришь мне «ничего личного»? Она открыла рот, чтобы ответить — несомненно, что-то язвительное, убийственное, — но он не дал ей шанса. Его рот накрыл её. Это не был поцелуй. Это было наказание. Вторжение. Клеймо. Его язык проник глубоко, без предисловий, а руки прижали её к стене с такой силой, что она не могла пошевелиться. Он пил её дыхание, её стон протеста, её ненависть. Она кусала его губы — сильно, до крови, — и металлический привкус во рту только распалял его больше. — Ты... — выдохнула она, когда он наконец оторвался, давая ей глотнуть воздуха. Её губы были алыми, распухшими, в его крови. — Ненавижу тебя. — Взаимно, — он ухмыльнулся и, не давая опомниться, потащил её по коридору. Временный кабинет главы отдела древних артефактов оказался небольшим, но уютным — стеллажи со свитками, низкий столик для чайных церемоний, пара кресел. Сатору захлопнул дверь ногой и запер замок — Безграничность позаботилась о том, чтобы никто случайно не вошёл. — Ты с ума сошёл! — зашипела Кайри, отступая. — Там люди! Советники! Если кто-то узнает... — Что узнает? — он наступал, сокращая расстояние между ними. — Что Минамото Кайри, ледяная принцесса отдела артефактов, трахалась с Годзё Сатору в розовой будке, пока стены сжимались? Или что она кончала так громко, что будка визжала от восторга? — Заткнись! — она выбросила руку вперёд — то ли ударить, то ли оттолкнуть. Он перехватил запястье и прижал его к стене над её головой. — Ты пахнешь мной, — прошептал он, наклоняясь к её шее. Провёл носом по коже, от ключицы до уха. — Несмотря на духи. Несмотря на три дня. Ты пахнешь мной, Кайри. Я это чувствую. Она всхлипнула — тихо, сдавленно, — и этот звук сломал последние барьеры. Он сорвал с неё пиджак. Буквально сорвал — пуговицы разлетелись по полу, вишнёвая ткань с тихим треском поддалась. Под ним оказалась шёлковая блузка, которую постигла та же участь. Её грудь, освобождённая от одежды, в кружевном бюстгальтере, который он помнил — чёрт, он помнил это кружево, — вздымалась часто-часто. — Ты — позор клана Минамото, Кайри, — он вжал её в низкий столик для чайных церемоний, заставляя лечь спиной на полированное дерево. — Трахаешься с врагом. — Ты мне не враг, — выдохнула она, пока его руки задирали её юбку на талию. — Ты — досадное недоразумение. Он рассмеялся — низко, хрипло, — и одним движением разорвал кружево её трусиков. — Это не то, что ты стонала мне в будке. Он вошёл в неё без подготовки — резко, глубоко, до самого основания. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и её спина выгнулась дугой на столике. Он не дал ей опомниться. Его бёдра задали ритм — грубый, быстрый, безжалостный. Тот самый ритм, которого она хотела. Тот самый, который заставлял её мозг отключаться. — Тише, — шептал он, вколачиваясь в неё всё глубже, всё сильнее. — За дверью ходят министерские чиновники. Хочешь, чтобы они услышали, как Минамото Кайри стонет под Годзё Сатору? Она закусила губу до крови, пытаясь заглушить стоны. Её пальцы вцепились в края столика, ноги обвились вокруг его талии, притягивая ещё ближе, ещё глубже. Её каблуки впивались ему в поясницу. — Ненавижу... — выдохнула она с каждым толчком. — Ненавижу... тебя... Годжо... — Знаю, — он наклонился, накрыл её рот своим, проглотил её стон. — Знаю, детка. Столик скрипел. Чайная посуда позвякивала где-то на краю. За дверью слышались шаги — кто-то проходил по коридору, обсуждая бюджет и последние распоряжения. А здесь, в маленьком кабинете, сильнейший маг современности трахал главу отдела артефактов на столе для чайных церемоний, и её сдавленные стоны были громче любых официальных речей. Она кончила первой — с его именем на губах, вцепившись в его плечи, оставляя на коже следы ногтей. Её мышцы сжались вокруг него в судорожном, тугом спазме, и он последовал за ней через несколько толчков, изливаясь глубоко, с рычанием, которое больше напоминало звериное. Они замерли. Дыхание — рваное, сбитое — смешивалось в воздухе. Запах секса заполнил кабинет, перебивая аромат старой бумаги и чая. Сатору поднял голову. Посмотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, с искусанными губами и всё ещё подрагивающими ресницами. Она смотрела в потолок, пытаясь восстановить дыхание. — Кайри Минамото, — произнёс он медленно, смакуя её имя. — Ты выйдешь за меня. Она повернула голову. В её глазах — всё та же ядовитая искра, но теперь разбавленная чем-то ещё. Чем-то, что она отказывалась признавать. — Перебьёшься, Годзё. Он ухмыльнулся — широко, довольно, опасно. — Ты уже говорила это. И посмотри, где мы сейчас. Она замахнулась, чтобы ударить его, но он перехватил руку и поцеловал — на этот раз медленно, глубоко, почти нежно. И, оторвавшись, прошептал в её припухшие губы: — Я найду тебя снова, Кайри. И снова. И снова. Пока ты не перестанешь убегать. Она промолчала. Но когда он вышел из кабинета, поправляя воротник и насвистывая что-то весёлое, она всё ещё сидела на столике для чайных церемоний, прижимая пальцы к губам, и её сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышал весь Министерский корпус. Сатору Годзё достал телефон. — Иджичи. — Д-да, Годзё-сан? — Я нашёл её. Отбой поискам. И ещё... — Слушаю? — Начинай собирать информацию о свадебных организаторах. В трубке повисла долгая, ошарашенная пауза. А потом раздался тихий, обречённый стон. — Понял, Годзё-сан... — Отлично. У меня сегодня прекрасное настроение. Он отключился, бросил телефон в карман и направился к выходу из Министерства. Его «Шесть Глаз» всё ещё видели её — сквозь стены, сквозь двери, — сидящую в кабинете и медленно, очень медленно улыбающуюся. Чёртова женщина. Его чёртова женщина.