Часть 11

Прошло шесть дней. Шесть дней, за которые я ни разу её не увидел. Не столкнулся в коридорах Министерства, не перехватил на выходе из отдела, не поймал её запах в лифте. Она снова исчезла — не физически, а тактически. Заперлась в своём кабинете, завалилась отчётами по будкам и отгородилась от внешнего мира стеной из аналитических записок. И это сводило меня с ума. Я стал раздражительным. На совещаниях отвечал односложно. На тренировках с Юджи и Нобарой не улыбался. Даже Иджичи заметил — он теперь заходил в мой кабинет с такой осторожностью, будто ступал по минному полю. Но первым, кто сказал об этом вслух, стал Мегуми. — Что с тобой? — спросил он в четверг, когда я в третий раз за час отменил тренировку. — Ничего. — Ты врёшь. Ты не в себе уже несколько дней. Это из-за женщины? Я посмотрел на него поверх тёмных очков. Пацан вырос. Научился читать людей не хуже меня. — Иди тренируйся, Мегуми. — Значит, из-за женщины, — он пожал плечами и вышел. Чёртов гений. В пятницу я вызвал Иджичи. — Докладывай. Он замялся, перебирая бумаги. — Минамото-сан сейчас проводит аналитику по будкам, — начал он. — Полный разбор механизма, отслеживание сигнатур, попытка вычислить создателя. Она… иногда вообще в офисе остаётся ночевать. Я слышал от её сотрудников — она спит на диване в кабинете. — Спит на диване? — я подался вперёд. — Она что, домой не ходит? — Почти нет. Говорят, она одержима этим расследованием. Хочет найти того, кто оставил записку. Записка. «Мне понравилось. Продолжайте в том же духе». Она до сих пор лежала в кармане её пиджака — я знал это, потому что видел, как она машинально касалась кармана, когда нервничала. Эта бумажка не давала ей покоя. Как и мне. — Что ещё? Иджичи замялся снова. Я знал этот взгляд — он что-то нашёл. — Говори. — По вашему запросу о прошлом Минамото-сан… — он прокашлялся. — Я не нашёл информацию о том, что именно она скрывает. Это слишком хорошо запрятано. Но я нашёл кое-что другое. — Выкладывай. — Её отец, — Иджичи раскрыл папку, — последние несколько лет пытался устроить её брак. Сперва вёл переговоры с кланом Камо. Потом — с Токигава. Обоим отказали. У меня внутри что-то дёрнулось. Не ревность. Хуже — глухая, холодная ярость. — Отказали? — переспросил я. — Да. Формально — из-за несоответствия статусов. Неофициально… — Иджичи понизил голос, — говорят, она сама саботировала смотрины. Являлась в неподобающем виде, молчала весь вечер, один раз даже привела с собой живого проклятого духа в банке. Сказала, что это её домашний питомец. Я расхохотался. Впервые за неделю — искренне, громко. — Она привела на смотрины проклятого духа в банке? — Да. Представители Камо были в ужасе. — Это моя женщина, — я откинулся в кресле, всё ещё посмеиваясь. Иджичи смотрел на меня с опаской. — Годзё-сан, я бы не советовал недооценивать Токигава. Они не отказались от идеи союза с Минамото. Слухи ходят, что отец Кайри-сан готовит новую попытку. На этот раз с кем-то из Киото. Смех оборвался. — Что за слухи? — Пока не подтверждённые. Но мой источник в Министерстве утверждает, что Минамото-старший запрашивал досье на нескольких холостых магов из старших ветвей Киото. Он ищет альянс. И торопится. — Торопится? Почему? — Неизвестно. Возможно, давление внутри клана. Возможно, что-то личное. Я продолжаю копать. Я кивнул. Мозг работал, просчитывая варианты. Отец пытался сватать её годами. Она сопротивлялась — вплоть до проклятых духов в банках. Но сейчас что-то изменилось. Что-то заставило его ускориться. И я догадывался, что именно. Я. Наше появление на том совещании. Наши «случайные» встречи. Инцидент с будками. Кто-то доложил ему. И теперь он пытался выдать её замуж, пока я не… Пока я не что? Я встал. — Где её кабинет? — Годзё-сан, она просила не беспокоить… — Иджичи. — Третий этаж, восточное крыло. Но она действительно очень занята, и… Я уже вышел. Здание отдела древних артефактов встретило меня тишиной. Сотрудники разошлись, рабочий день кончился. Только на третьем этаже горел свет. Я подошёл к двери. Приоткрыл. Она сидела за столом, заваленным бумагами, схемами, распечатками. Волосы кое-как собраны в пучок. Под глазами — тени. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем. — Ты забыла про сон, — сказал я с порога. Она подняла глаза. Никакого удивления. Будто ждала. — Ты забыл про стук. — Стук — для посторонних. — А ты, значит, свой? — Я твой. Она фыркнула и вернулась к бумагам. Я вошёл, закрыл дверь и сел в кресло напротив. Молчание. Она делала вид, что читает. Я делал вид, что просто сижу. — Чего ты хочешь, Годзё? — спросила она наконец. — Хочу, чтобы ты пошла домой и поспала. Шесть дней без нормального отдыха — даже для тебя перебор. — Я занята. — Ты одержима. — А ты — нет? — она подняла глаза. — Ты пришёл сюда в десять вечера. Без предупреждения. Зачем? Я помолчал. Потом сказал прямо: — Твой отец пытался выдать тебя замуж. Она замерла. Ручка в пальцах дрогнула. — Откуда ты… — Неважно. Это правда? Камо, Токигава, теперь кто-то из Киото? — Это не твоё дело, — произнесла она. Голос был ровным, но пальцы побелели. — Моё. — Годзё. — Кайри. Она отложила ручку. Встала. Подошла к окну. Спина прямая. Плечи напряжены. — Ты думаешь, я не знаю? — она говорила тихо, глядя в темноту за стеклом. — Думаешь, я слепая? Отец пытается выдать меня замуж с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Сперва Камо — они отказались, потому что я недостаточно «сговорчивая». Потом Токигава — те хотели приданое в виде доступа к архивам. Теперь Киото. Это никогда не прекратится. — Почему ты не уйдёшь? — Куда? — она повернулась. В её глазах была не ярость, а усталость. Старая, глубокая. — Куда мне идти, Годзё? Я — Минамото. Вся моя жизнь — это клан. Архивы, исследования, должность в Министерстве — всё держится на имени. Если я уйду, у меня не останется ничего. — Неправда, — я встал. — У тебя останешься ты. Твои мозги. Твои артефакты. Твой ядовитый язык. Ты сможешь всё, что захочешь. Без клана. — А ты? — она усмехнулась. — Ты предлагаешь мне уйти в никуда? К тебе? — Почему бы и нет? — Потому что ты — Годзё Сатору. Ты ни к кому не привязываешься. Ты сегодня здесь, завтра — на другом конце света. Ты не постоянен. — А ты проверь, — я шагнул к ней. — Дай мне шанс. Она смотрела на меня долго. Очень долго. — Ты серьёзно, — произнесла она наконец. — Я был серьёзен с первой минуты в будке. Ты мне не поверила тогда. Не веришь сейчас. Но я не уйду. — Даже если мой отец объявит тебя врагом клана? — Твой отец может объявить меня кем угодно. Мне плевать. — А если меня лишат статуса? Если я стану никем? — Ты не станешь никем, — я подошёл ещё ближе. — Ты — Кайри. Этого достаточно. Она опустила глаза. Молчала. — Я нашёл кое-что ещё, — сказал я тише. — Твой отец торопится. Не просто так. Что-то изменилось. Ты знаешь, что? Она подняла голову. И впервые за всё время я увидел в её глазах настоящий страх. — Он болен, — прошептала она. — Мой отец. Врачи дают ему год, может, меньше. Он хочет успеть выдать меня замуж до того, как… — она осеклась. До того, как умрёт. Вот оно. То, что она скрывала. — Поэтому ты не уходишь, — произнёс я. — Не из-за статуса. Из-за него. — Он мой отец, — её голос дрогнул. — Да, он давил на меня. Контролировал. Пытался выдать замуж. Но он — единственная семья, которая у меня осталась. Я не могу просто бросить его. — Но ты не хочешь выходить замуж за незнакомца из Киото. — Нет. — Тогда выходи за меня. Она замерла. Посмотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Ты шутишь. — Нисколько. Я серьёзен. Я сказал Иджичи ещё в первую неделю: я хочу знать всё о своей будущей жене. Я не шутил. — Годзё, это безумие. Мы знакомы меньше месяца. — И что? Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Я видел тебя в будке — настоящую. Без масок. Я знаю, как ты дышишь, когда злишься. Как ты кусаешь губы, когда сдерживаешься. Как ты улыбаешься — редко, но метко. Я хочу видеть это каждый день. Она молчала. А потом вдруг рассмеялась — нервно, неверяще. — Ты делаешь мне предложение в офисе, в десять вечера, пока я не спала трое суток? — А что, нужно на колено встать? — Только попробуй. Я опустился на одно колено. Прямо там, среди бумаг и схем будок. Взял её за руку — ледяные пальцы, дрожащие. — Минамото Кайри. Ты самая невыносимая, колючая, язвительная женщина из всех, кого я знаю. Ты доводишь меня до белого каления. Ты прячешься от меня. Ты врёшь мне в лицо. И ты — единственное, что имеет для меня значение. Выходи за меня. Она смотрела на меня сверху вниз. Глаза блестели — но не от слёз. От чего-то другого. — Встань, — произнесла она хрипло. — Сперва ответь. — Встань, идиот. Я встал. И тогда она шагнула ко мне, положила ладони на мои плечи и произнесла тихо, почти шёпотом: — Я подумаю. — Это не «нет», — я улыбнулся. — Это не «да». — Но и не «нет». Она закатила глаза. Потом вдруг подалась вперёд и поцеловала меня — коротко, почти невесомо, в уголок губ. — А теперь уходи, — сказала она. — Мне нужно работать. — Ты пойдёшь домой? — После того, как закончу. — Я подожду. — Годзё. — Я подожду, Кайри. В коридоре. Хоть до утра. Она вздохнула. Сдалась. — Дай мне полчаса. Я вышел в коридор и сел на подоконник. За окном горел ночной Токио. В кармане пиликнул телефон — Иджичи прислал сообщение: «Годзё-сан, вы нашли Минамото-сан? У меня появилась новая информация по Киото…» Я набрал ответ: «Позже. Она занята. Я жду». Через полчаса дверь открылась. Кайри вышла, убрав волосы под шарф, с сумкой через плечо. — Ты всё ещё здесь, — констатировала она. — Я же сказал. — Ты невозможен. — Ты повторяешься. Мы пошли к выходу. Ночной воздух был прохладным. Где-то шумели машины. Она остановилась у края тротуара и посмотрела на меня. — Спокойной ночи, Годзё. — Спокойной ночи, Кайри. Я заеду завтра. — Зачем? — Привезу тебе нормальный ужин. Ты питаешься одним чаем. — Я не просила. — А я не спрашивал. Она покачала головой и села в такси. Я смотрел, как машина скрывается за поворотом, и чувствовал странное, давно забытое тепло. Она сказала «я подумаю». Не «нет». Не «убирайся». Она сказала «я подумаю». Утром я стоял у её подъезда ровно в восемь. Солнце только поднялось над Токио, окрашивая старые трёхэтажки в золотистый. В одной руке я держал стаканчик с кофе, в другой — бумажный пакет с круассанами, купленными в той самой булочной, куда она заходила неделю назад. Шесть Глаз зафиксировали это тогда, пока я следил за ней. Запомнили. Сохранили. Теперь пригодилось. Она вышла ровно в восемь ноль пять — пунктуальная до скрежета. Выглядела лучше. Тени под глазами почти исчезли, волосы убраны в аккуратный узел, вишнёвый пиджак сменился тёмно-синим костюмом, который сидел на ней так, что у меня перехватило дыхание. Она хотя бы поспала. Уже победа. — Доброе утро, — я протянул ей кофе. — Ты выглядишь как человек, который спал больше трёх часов. — Я спала пять, — она взяла стаканчик, сделала глоток. — Ты здесь зачем? Я думала, «заеду завтра» было фигурой речи. — Я никогда не говорю фигурами речи. Я говорю фактами. — И какой факт сегодня? — Я везу тебя завтракать. Ты неделю питалась чаем и печеньем из автомата. Я видел твой стол. Это не еда. Это выживание. Она хотела возразить — я видел, как открылся её рот, — но в этот момент желудок предательски заурчал. Громко. Отчётливо. Кайри замерла, медленно опустила глаза на свой живот, потом подняла на меня. — Ни слова, — произнесла она ледяным тоном. — Я молчу, — я улыбнулся. — Садись в машину. Ресторан я выбрал заранее. Небольшое место в тихом районе, с панорамными окнами и видом на парк. Никакой магии, никаких клановых заведений, где могли бы узнать её или меня. Просто хорошая кухня, белые скатерти и официант, который не задаёт лишних вопросов. — Это не забегаловка у Министерства, — заметила Кайри, оглядывая зал. — Именно поэтому мы здесь. — Ты планировал это. — Я планирую всё. — Кроме будок. — Будки не планируются. Будки случаются. Она хмыкнула и села за столик у окна. Я — напротив. Заказал нам обоим полный завтрак: омлет с травами, тосты с авокадо, свежие ягоды, круассаны, ещё кофе. Она подняла бровь, глядя на список: — Ты собираешься кормить армию? — Я собираюсь кормить тебя. Ты неделю не ела нормально. — Откуда ты знаешь, как я питалась? — Иджичи докладывает. — Иджичи следит за моим питанием?! — Иджичи следит за всем, что связано с тобой. По моей просьбе. Она закатила глаза. Я улыбнулся. Принесли еду, и я приготовился смотреть. Кайри взяла вилку с некоторой нерешительностью — будто забыла, как это делается. Затем — первый кусочек омлета. Её глаза на мгновение закрылись, и с губ сорвался тихий, почти непроизвольный звук — низкий, гортанный стон, полный такого искреннего, первобытного удовольствия, что у меня внутри всё сжалось. — Боже, — выдохнула она, не открывая глаз. Я чуть не поперхнулся воздухом. Шесть Глаз зафиксировали всё: как её ресницы дрогнули, как расширились зрачки, как приоткрылись губы, влажные от кофе, как медленно, почти чувственно движется её челюсть. Она закатила глаза — буквально закатила, — когда попробовала круассан, и издала ещё один стон, на этот раз глубже, с лёгкой хрипотцой. — Это лучший круассан в моей жизни, — произнесла она, всё ещё жуя. — Ты стонешь над едой громче, чем в будке надо мной, — заметил я. — Я начинаю ревновать к круассану. — Заткнись, — она открыла глаза. Щёки чуть порозовели. — Я просто голодная. — Я вижу. — Тогда ешь, а не смотри. — Не могу. Слишком увлекательное зрелище. Она фыркнула и демонстративно отправила в рот ложку йогурта с ягодами. Снова этот стон — низкий, тягучий, почти неприличный. Я положил подбородок на сплетённые пальцы и просто смотрел. Утро, солнце льётся сквозь окно, напротив — самая невыносимая женщина мира, и она издаёт звуки, от которых у меня бегут мурашки по спине. Идеально. — Ты даже не притронулся к еде, — заметила она, потянувшись за вторым круассаном. — Я не голоден. Я завтракаю зрелищем. — Это жутко. — Это романтично. — В твоём исполнении — жутко. — Ты всё ещё здесь. — Потому что еда отличная, — она обмакнула круассан в джем и отправила в рот. Снова этот стон. Я сжал пальцы на колене. Надо держать себя в руках. Официант принёс добавку кофе. Кайри откинулась на спинку стула, обхватила чашку ладонями и посмотрела на меня — впервые за всё утро прямо, без сарказма, без колкостей. Просто взгляд. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что вытащил меня из офиса. Я действительно забыла, как выглядит нормальная еда. — Обращайся, — я улыбнулся. — Теперь это моя миссия. Кормить тебя. Смотреть, как ты закатываешь глаза от удовольствия. Ревновать к выпечке. — Ты серьёзно ревнуешь к круассану? — Я серьёзно ревную ко всему, что заставляет тебя так стонать. Она покачала головой и спрятала улыбку за чашкой. — Я подумала над твоим предложением, — произнесла она. Я замер. — И? — И я всё ещё думаю, — её глаза смотрели на меня поверх края чашки с каким-то новым, непривычным выражением. — Но вчера вечером, когда я пришла домой, я поняла кое-что. Ты единственный человек, который пришёл ко мне в офис в десять вечера просто потому, что я не спала трое суток. Не потому, что тебе что-то от меня нужно. Не потому, что ты хочешь меня в постель. Просто так. И сегодня — это тоже просто так? — Это не просто так, — я поставил чашку на стол. — Я хочу, чтобы ты была здорова. Чтобы ты ела. Чтобы ты спала. Чтобы ты улыбалась — да, ты сейчас скривилась, но я видел, как ты улыбнулась над круассаном. Это не «просто так». Это главное. Она опустила глаза. Долго молчала. — Ты невозможен, — прошептала она. — Ты повторяешься. — А ты — нет? Каждое утро теперь будешь меня кормить? — Каждое утро. И каждый вечер. Если позволишь. Она не ответила. Но руку, лежащую на столе, не отдёрнула, когда я накрыл её своей.