Часть 19

Щелчок — и я сломал ему запястье. Хруст костей прозвучал в тихом коридоре громче выстрела. Я даже не заметил, как схватил его за руку. Просто в какой-то момент моя ладонь сомкнулась на его предплечье — и Шесть Глаз зафиксировали разрыв сухожилий, трещину в лучевой кости, мгновенный отёк тканей. Лицо Итагаки исказилось, рот раскрылся, и из него вырвался крик — высокий, животный, полный ужаса и боли. Я не остановился. Перехватил вторую руку — он попытался отдёрнуть, но куда там. Ещё один щелчок. Ещё один вопль, на этот раз с рыданием. Он рухнул на колени, прижимая к груди сломанные конечности, и завыл, как побитая собака. — Ты… ты… — захлёбывался он, глотая слёзы и сопли. — Ты с ума сошёл! Я ничего не сделал! — Ничего не сделал? — мой голос прозвучал тихо, почти ласково, но от него повеяло таким холодом, что Итагаки поперхнулся. — Ты прижал её к стене. Ты сказал ей, что хочешь услышать её стоны вживую. Ты предложил ей «уделить тебе минутку». Ты думал, что после этого останешься целым? — Я не знал! — взвыл он. — Я думал, она свободна! Клан изгнал её! Помолвка расторгнута! Я имел право… — Ты имел право? — я присел перед ним на корточки и заглянул в глаза. Шесть Глаз отметили расширенные от ужаса зрачки, пот, струящийся по вискам, трясущиеся губы. Он был раздавлен. Но мне было мало. — Право на что? На то, чтобы лапать мою женщину? На то, чтобы предлагать ей секс, как дешёвой шлюхе? Ты, жалкий вассал, посмел тронуть Минамото Кайри — пусть и бывшую, — и думал, что это сойдёт тебе с рук? — П-простите… — залепетал он, но я уже поднял ногу, чтобы ударить его в лицо. — Сатору. Голос Кайри прозвучал тихо, но отчётливо. Её ладонь легла на моё плечо — лёгкая, почти невесомая, но я застыл, как вкопанный. Шесть Глаз метнулись к ней: сердцебиение — сто двадцать ударов в минуту, адреналин всё ещё высок, но уже падает. Зрачки расширены — не от страха, от возбуждения? Да, определённо. Её дыхание было частым, грудь вздымалась под шёлком платья, а на коже я зафиксировал микроскопические капельки пота. Она была напугана, но не мной — ситуацией. Тем, что я мог натворить. И тем, что между нами происходило. — Остановись, — произнесла она. — Он того не стоит. — Не стоит? — я медленно выпрямился, не сводя с неё глаз. — Этот ублюдок трогал тебя, Кайри. Он говорил гадости. Ты хочешь, чтобы я просто отпустил его? — Я хочу, чтобы ты не делал того, о чём потом пожалеешь, — она смотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была не мольба — приказ. — Ты не убийца. Он — мусор. Пусть убирается. Я сжал челюсти. Шесть Глаз автоматически просканировали вассала: переломы обеих рук, болевой шок, разрыв связок. Он будет помнить этот вечер до конца жизни. Но он жив. И, возможно, она права — убивать его прямо в ресторане, на глазах у всего магического света, было бы ошибкой. — Заходи в уборную, — произнёс я тихо, с той самой сталью, которую она знала слишком хорошо. Кивнул на дверь женского туалета в трёх шагах от нас. — Зашла. Сейчас же. Кайри замерла. Её зрачки расширились ещё сильнее — Шесть Глаз зафиксировали, как радужка почти полностью исчезла под напором тёмного провала. Она поняла, что я не шучу. Поняла, что вся моя ярость, не выплеснутая до конца на вассала, сейчас нашла другой выход. И она не спорила. Просто кивнула — коротко, отрывисто — и шагнула к двери. — Сатору… — начала она. — Зашла, — повторил я. Терпение лопнуло. Я отпихнул ногой всё ещё скулящего Итагаки, схватил Кайри за плечо и буквально впихнул её в туалет. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом — я ударил по ней пяткой, запирая замок. Мы остались вдвоём. Здесь было светло. Холодный белый кафель, мраморная раковина с позолоченным краном, зеркало во всю стену. Дорогой ресторан — дорогой туалет. Кайри упёрлась ладонями в раковину позади себя и смотрела на меня снизу вверх. Глаза её были широко распахнуты, дыхание сбилось. Шесть Глаз фиксировали всё. Пульс — сто тридцать пять. Кровь прилила к щекам — яркий румянец, согревающий кожу. Зрачки — почти полностью расширены, занимают девяносто процентов радужки. Признак сильного возбуждения, смешанного с острым, пьянящим страхом. Не тем страхом, который испытывают перед ударом. Тем, который испытывают перед прыжком в пропасть. Я снял повязку. Медленно, кончиками пальцев, не сводя с неё глаз. Шёлковая ткань соскользнула на пол, и я увидел её реакцию Шестью Глазами во всей полноте. Резкий вдох. Расширение грудной клетки. Выброс окситоцина — она знала, что сейчас будет. И она хотела этого. — Сатору… — прошептала она, но я уже шагнул вплотную, прижимая её к мраморной столешнице. Мои руки легли на её плечи, скользнули вверх по шее, пальцы зарылись в волосы на затылке. Я притянул её к себе и впился в её рот поцелуем. Это был не поцелуй. Это было наказание. Вторжение. Месть за каждую секунду, пока я ждал её в коридоре, пока этот ублюдок смел дышать рядом с ней. Я целовал её жёстко, глубоко, без намёка на нежность, и она отвечала тем же. Её зубы царапнули мою нижнюю губу, язык встретился с моим — она не уступала, не сдавалась, даже сейчас, когда я был груб. С её губ сорвался стон — низкий, гортанный, тот самый, который я узнал бы из тысячи. Тот самый, который теперь знал весь интернет. Но здесь, сейчас, он принадлежал только мне. Шесть Глаз транслировали каждую деталь: температура её кожи поднялась на полградуса, влажность слизистых рта увеличилась, слюна смешивалась с моей. Когда я оторвался от её губ, тонкая ниточка слюны натянулась между нами и лопнула. Я усадил её на холодный мрамор раковины. Она охнула — от холода, от неожиданности, — и инстинктивно развела ноги, чтобы я мог встать между ними. Чёрное платье задралось до середины бедра, открывая край кружевных трусиков — тех самых, что она надела, чтобы позлить отца. — Хорошая девочка, — произнёс я хрипло, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Раздвинь ноги. Она подчинилась. Медленно, глядя мне прямо в глаза, она развела колени шире, и мои Шесть Глаз зафиксировали, как участилось её сердцебиение — сто пятьдесят ударов в минуту, — как расширились капилляры на шее, как напряглись мышцы тазового дна. Она была готова. Она была мокрой — я видел по влажному пятнышку на кружеве, по тому, как припухли и потемнели её половые губы под тканью. Всё это транслировалось мне в потоке данных — точных, неумолимых, сводящих с ума. — Открой рот, — приказал я. Она подчинилась. Я просунул два пальца — указательный и средний — между её распухших от поцелуев губ, и она тут же обхватила их языком. Тёплым, влажным, шершавым. Шесть Глаз отметили, как дрогнули мышцы её горла, когда она глубже приняла пальцы, как напряглись губы, сжимаясь вокруг костяшек. Она облизывала их, глядя мне в глаза, и я чувствовал, как всё внутри скручивается в тугой узел желания. — Больной, — прошептал я, вспоминая, как она впервые назвала меня этим словом. — Так ты называла меня в будке, помнишь? Больной ублюдок с Шестью Глазами. Она хмыкнула, но ничего не ответила — рот был занят. Тогда я вытащил пальцы и спустился вниз, между её разведённых ног. Одним резким движением сорвал кружево трусиков — оно поддалось с тихим треском, — и открыл себе доступ. Кайри вскрикнула, но не протестующе. Её голос был полон предвкушения. Я провёл указательным пальцем по её складкам, раздвигая влажную плоть. Шесть Глаз зафиксировали всё: температура здесь была выше, чем на остальной коже, — почти тридцать восемь градусов, — обильная смазка, набухший клитор, сокращения мышц преддверия. Я коснулся клитора большим пальцем и начал массировать — медленно, круговыми движениями, с точным давлением. Одновременно указательный палец скользнул внутрь — тугой, горячий, бархатистый жар сомкнулся вокруг фаланги. Кайри издала стон — хриплый, рваный, откинув голову назад. Её пальцы вцепились в край раковины, спина выгнулась. Я двигался медленно, растягивая удовольствие, — вводил палец до упора, вынимал, снова вводил, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как в такт движению пульсирует клитор. Добавил второй палец. С ней всегда нужно было добавлять второй — она была тугой, узкой, почти девственной в своей отзывчивости. Каждый раз, когда я входил в неё, она сжималась так, будто это было впервые. Шесть Глаз показывали, как растягиваются ткани, как приливает кровь, как мышцы её влагалища ритмично сокращаются, пытаясь втянуть меня глубже. — Дрянная девчонка, — выдохнул я, склоняясь к её губам. — Такая мокрая для меня. — Только для тебя, — прошептала она в ответ, и её голос дрожал. Моя свободная рука легла на её горло. Не сдавливая — просто обозначая присутствие. Большой и указательный пальцы охватили боковые стороны шеи, фиксируя пульсацию сонной артерии. Шесть Глаз отслеживали каждое сокращение сердца, каждый глоток, который она делала. Я чувствовал, как её гортань движется под моей ладонью, когда она стонет. Это было самое эротичное ощущение — держать руку на горле женщины, которая полностью тебе доверяет, и знать, что она кончит именно тогда, когда ты ей позволишь. А она кончила. Громко, судорожно, с всхлипом. Её внутренние мышцы сжались вокруг моих пальцев в серии конвульсивных спазмов, клитор запульсировал под моим большим пальцем, бёдра задрожали. Шесть Глаз зафиксировали оргазм во всех подробностях: волна мышечных сокращений, начавшаяся в тазовом дне и разошедшаяся по всему телу, выброс эндорфинов, учащение пульса до ста семидесяти, расширение зрачков до предела, сдавленный крик, сорвавшийся с её губ. Она выгнулась дугой, вцепилась в мои плечи и, всхлипывая, выкрикнула моё имя. Я медленно вытащил пальцы. Они блестели от её смазки — густой, прозрачной, тягучей. Я поднял руку на уровень наших глаз, чтобы она видела. Шесть Глаз отметили, как её зрачки, только что расширенные до предела, сузились на мгновение — она смотрела на мои пальцы, влажные от неё, и облизывала губы. Затем я, не отводя от неё взгляда, засунул пальцы себе в рот и медленно, демонстративно облизал их. — Чертовски вкусная ты, детка, — произнёс я, и мой голос дрогнул от возбуждения. — Хочешь попробовать себя на вкус? Она кивнула, всё ещё тяжело дыша. Я провёл этими же влажными пальцами по её губам — сначала верхней, потом нижней, оставляя тонкий слой её собственной смазки. Она слизнула её языком и застонала. — Или хочешь попробовать меня? — я приблизил свои губы к её уху. — Твой ротик так и просит. Кайри ухмыльнулась — той самой, язвительной ухмылкой, которую я так любил. Но она ничего не ответила. Вместо этого она подалась вперёд и поцеловала меня. На этот раз поцелуй был другим — не грубым, не наказующим, а жадным, судорожным, полным необходимости. Она целовала меня так, будто я был воздухом, который требовался ей, чтобы выжить. Я отвечал тем же, параллельно расстёгивая ширинку. Член вырвался наружу — твёрдый, возбуждённый до предела, с багровой головкой, уже покрытой смазкой и выступившей спермой. Я кончил, пока трахал её пальцами, — Шесть Глаз зафиксировали это почти одновременно с её оргазмом: серия сокращений в моём паху, выброс семени, мокрое пятно на внутренней стороне брюк. Но мне было плевать. Я всё ещё хотел её. Трусики я просто сорвал — остатки кружева полетели на кафельный пол. Я приставил головку к её входу и, не дожидаясь, одним резким движением вошёл до самого конца. Кайри вскрикнула. Спина её выгнулась, пальцы вцепились в мои плечи, и с губ сорвалось хриплое: — Блять! — Тише, детка, — я замер на мгновение, давая ей привыкнуть к моему размеру. Шесть Глаз фиксировали, как растягиваются её внутренние ткани, как напрягаются мышцы, обхватывая меня, как учащается пульс, достигая ста восьмидесяти. — Ты должна была привыкнуть. Ты уже принимала меня раньше. — Привыкнуть? К тебе? — она рассмеялась сдавленно, и этот смех перешёл в стон. — Ты каждый раз как первый. — Значит, тебя нужно ещё растянуть. Папочка может. Я начал двигаться — грубо, глубоко, резко. Вдалбливался в неё, как в последний раз, вжимая в мраморную столешницу. Каждый толчок сопровождался шлепком моих бёдер о её ягодицы, каждый выход — влажным, неприличным звуком, который эхом разносился по кафельному помещению. Её стоны становились громче, переходя в крики, и я даже не пытался её заткнуть. Пусть слышат. Пусть весь ресторан знает, что она моя. Я говорил ей пошлости — грубые, грязные слова, от которых она кончала. Я видел это через Шесть Глаз: каждый раз, когда я шептал ей на ухо что-то грязное, её мышцы сжимались вокруг меня чуть сильнее, клитор пульсировал, дыхание сбивалось. «Ты такая тугая, детка», «Ты создана для моего члена», «Хочешь, чтобы папочка трахал тебя жёстче?» — и она отвечала утвердительным стоном, запрокидывая голову. Зеркало позади раковины треснуло от моих движений. Я даже не сразу заметил — просто в какой-то момент услышал звон стекла и увидел, как по серебряной поверхности побежала паутина трещин. Отражение раскололось, и теперь в нём мелькали наши искажённые фигуры — её разведённые ноги, моя спина, её откинутая голова. Это было красиво. Это было как искусство. Я подтянул её ноги выше, заставляя раскрыться полностью. Платье сбилось где-то в районе талии, открывая её грудь — она была без бюстгальтера, и твёрдые соски тёрлись о шёлк. Я наклонился и провёл языком по одному из них, не прекращая движения. Её стон стал выше. — Детка, дай свою руку, — сказал я, чуть замедлившись. Она протянула правую руку, и я положил её на её собственный лобок. — Покажи папочке, как ты ласкаешь себя. Делай это в такт моим движениям. Кайри послушно опустила пальцы — длинные, тонкие, с аккуратным маникюром — на свой клитор. Она начала массировать его круговыми движениями, идеально синхронизируясь с моими толчками. Шесть Глаз транслировали мне эту картинку во всей красе: её пальцы, двигающиеся по мокрой, набухшей плоти, моё тело, входящее в неё, их совместный ритм. Я чувствовал, как она сжимается от собственных прикосновений, как ускоряется её дыхание, как приближается новый оргазм. — Вот так, — выдохнул я. — Хорошая девочка. Она кончила снова — на этот раз без крика, а с тихим, почти удивлённым стоном. Её стенки сжались вокруг меня в спазме, и я продолжил двигаться, уже чувствуя, как мой собственный финал подступает. Я вытащил её пальцы из неё и, не давая опомниться, засунул их себе в рот. Обвёл языком каждый, собрал всю её смазку и простонал, не сдерживаясь. — С твоих рук ты ещё прекраснее, — прошептал я, отпуская её запястье. — Папочке нравится? — она впервые использовала это слово сама, и её голос был хриплым, низким, полным желания. — Блядь, Кайри, — выдохнул я. — Ещё как. И я кончил. Глубоко, сильно, с рычанием, которое, казалось, сотрясло стены. Шесть Глаз зафиксировали выброс семени — горячего, обильного, заполняющего её, — и сокращения её мышц, которые выдоили меня до последней капли. Мы замерли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, и мраморная раковина холодила её бёдра, а разбитое зеркало отражало нас по кусочкам. Тишина наступила не сразу. Сначала были только наши рваные вдохи и стук сердец. Затем я услышал, как где-то за дверью, в коридоре, суетятся люди — возможно, кто-то услышал шум и позвал охрану. Но мне было всё равно. Кайри подняла голову и посмотрела на меня. Её глаза всё ещё были расширены, тушь слегка размазалась, губы припухли. Она выглядела абсолютно, совершенно развратно — и при этом самой прекрасной женщиной на свете. — Ты в порядке? — спросил я, убирая прядь с её лба. — Да, — она усмехнулась. — Только ноги дрожат. И платье, кажется, испорчено. — Я куплю тебе новое. Десять новых. — Ты невозможен, — она поцеловала меня в уголок губ. — Но папочка, да? Серьёзно, Годзё? Я рассмеялся — искренне, хрипло, всё ещё сбивчиво. — Это ты начала. В будке. Помнишь? — Я была в отчаянии. — Нет. Ты была великолепна. Мы привели себя в относительный порядок. Я помог ей слезть с раковины, одёрнул её платье — шёлк был немного помят, но в полумраке ресторана это не будет заметно. Мои брюки, однако, были в плачевном состоянии. Пришлось накинуть пиджак, чтобы скрыть пятно. — Нас, наверное, уже ждут, — заметила она, поправляя волосы. — Пусть ждут. У нас была важная встреча. Она закатила глаза и толкнула дверь туалета. В коридоре было пусто. Итагаки исчез — видимо, уполз, пока мы были заняты. Я сделал пометку в памяти: позже найти его и убедиться, что он усвоил урок. Но сейчас меня больше волновал вечер. Мы вернулись в зал. За столиком Минамото всё ещё сидели: отец Кайри, его любовница, Рэн и советник. Когда мы прошли мимо, Асагао проводила нас взглядом, полным ненависти, а Рэн впервые за вечер поднял глаза и посмотрел на меня — пристально, оценивающе. Я улыбнулся ему краем губ. Пусть гадает, что произошло. Мы сели за наш столик, и Кайри, как ни в чём не бывало, заказала десерт. Я смотрел на неё — на её припухшие губы, на румянец, который не сошёл до сих пор, на то, как она невозмутимо размешивала сахар в чае, — и понимал, что этот вечер мы выиграли. Несмотря на всё. Несмотря на слитое аудио, на позор, на изгнание. Она была здесь, живая, сильная, моя. И никто — ни отец, ни вассалы, ни весь магический мир — не мог этого изменить.