Часть 20

Три дня спустя после инцидента в ресторане я сидел в машине у входа на старое кладбище на окраине Киото и ждал. Иджичи нервно постукивал пальцами по рулю, поглядывая в зеркало заднего вида с таким видом, будто мы припарковались у входа в логово тигра. — Годзё-сан, — произнёс он в десятый раз за утро, — вы уверены, что это безопасно? Отпускать Минамото-сан одну на кладбище, с человеком, который технически может быть её врагом… — Она не одна, Иджичи, — я откинулся на спинку сиденья, не сводя глаз с ворот кладбища. — Я слежу за ней Шестью Глазами. Если этот парень сделает хоть одно неверное движение, я буду там через две секунды. — Но зачем ему вообще встречаться с ней? После всего, что случилось? Клан только что объявил его наследником, а она для них — изгнанница. Зачем рисковать? — Вот именно это нам и предстоит выяснить. Иджичи вздохнул и умолк. Я продолжал сканировать пространство. Шесть Глаз видели её ауру — спокойную, ровную, сосредоточенную. Она стояла возле старой могилы в дальнем углу кладбища, где её ждал Рэн. Никакого оружия, никаких артефактов — только она и он. Разговор шёл уже двадцать минут. Я не подслушивал — дал слово. Но я видел каждое изменение её пульса, каждый всплеск адреналина, каждый момент, когда она сжимала кулаки. Разговор был напряжённым. Наконец ворота кладбища открылись, и она вышла. Я выбрался из машины и двинулся ей навстречу. Она шагала быстро, размашисто, и в её глазах горел странный, неожиданный огонь. Не ярость. Скорее — мрачное веселье. — Он мне не брат, — произнесла она, останавливаясь передо мной. — Что? — Рэн. Он мне не брат. Утверждает, что его мать — Асагао, любовница моего отца, — выкупила его у его настоящей, больной матери. За крупную сумму. И вырастила как своего сына, чтобы тянуть деньги с отца. Мой отец воспитывал чужого ребёнка двадцать два года, думая, что это его внебрачный наследник. Я моргнул. Потом медленно, очень медленно расхохотался. — Твой отец платил двадцать два года за чужого ребёнка? — Да, — Кайри усмехнулась, и в этой усмешке было больше яда, чем в любой её прежней фразе. — Какой неудачник. Он казнил мою мать за измену, он изгнал меня за непослушание, он мнил себя вершителем судеб, а сам купился на аферу своей любовницы. Двадцать два года. Миллионы йен. И наследник — не его крови. — Это нужно доказать, — заметил я. — Уже, — она сунула руку в карман и выудила маленький пластиковый пакетик с образцом — несколько волосков с корнем. — Рэн сам дал. Сказал, что хочет правды не меньше моего. Он не хочет быть пешкой в игре Асагао. Он болен — та же болезнь, что у его настоящей матери. Жить ему мало, может, несколько лет. И он просто хочет, чтобы от него отстали. — Болен… — я осмыслил это. — Значит, ваш отец, сам того не зная, растил чужого больного ребёнка, думая, что оставляет клану наследника. А твоя мачеха — или кто она там — всё это время ждала, когда старик умрёт и все денежные ресурсы перейдут к ней. — Именно. Потому что отец собрался жениться на ней. Официально. Я читала уведомление в новостях клана. Свадьба через месяц. — Он умирает, изгоняет дочь, объявляет наследником чужого сына и женится на любовнице, которая его обкрадывает, — я покачал головой. — Твой отец — настоящий гений. — Я же говорю: неудачник. Мы сели в машину. Иджичи, слышавший весь разговор, сидел с круглыми глазами и открытым ртом. Кайри протянула ему пакетик с образцом: — ДНК-тест. Сравнить с образцом моего отца. У тебя есть доступ к лаборатории? — Д-да, Минамото-сан, — закивал он. — Я сделаю всё быстро. Результат будет через пару дней. — Отлично. Машина тронулась. Я смотрел в окно на проплывающие мимо надгробия и чувствовал, как в голове складывается картина. Слишком много совпадений. Слишком много событий, которые внезапно начали сходиться в одну точку. — Знаешь, что странно? — произнёс я, когда мы выехали на шоссе. — Будки. Они перестали появляться. — Что? — Кайри повернулась ко мне. — После того, как твоего так называемого брата назначили наследником — всё прекратилось. Ни одной новой будки за последние дни. Ни одной утечки аудио. Даже порча твоей репутации остановилась — после того, как в газетах напечатали, что я сломал руки тому вассалу за непристойное отношение к тебе. Как будто кто-то добился своего, получил желаемое и свернул операцию. — Или кто-то потерял интерес к травле, потому что цель достигнута, — тихо произнесла Кайри. — Я изгнана. Наследник объявлен. Свадьба отца — через месяц. После его смерти все ресурсы клана перейдут к любовнице. Кому это выгодно? — Женщине, — вдруг подал голос Иджичи с переднего сиденья. Мы оба повернулись к нему. Он смутился, но продолжил: — Я просто подумал… все эти будки — они же изначально были орудием против женщин, верно? Кто-то знал о них. Кто-то использовал их. И записи, и сливы, и публикации — всё это очень тонкая, манипулятивная работа. Такую могла провернуть… женщина. Кайри перевела взгляд на меня. Я видел, как её мозг просчитывает варианты, как в голове вспыхивают и гаснут версии. Асагао. Любовница. Женщина, которая двадцать два года обманывала главу клана, тянула из него деньги и теперь стояла в шаге от того, чтобы получить всё. — Рэн сказал, что хочет, чтобы от него отстали, — медленно проговорила Кайри. — Он болен. Ему жить мало. Он не претендует на наследство. Но Асагао — претендует. Если отец умрёт, а Рэн вскоре за ним — все денежные ресурсы переходят к ней. Потому что она будет законной вдовой. — А ты — единственная, кто мог бы оспорить наследство, — добавил я. — Поэтому тебя нужно было уничтожить. Не убить — убийство привлекло бы внимание. Уничтожить репутацию. Выставить бастардом. Слить аудио. Сделать так, чтобы ты никогда не вернулась в клан. — И это сработало, — прошептала она. — Я сама отказалась от имени. Я сама ушла. Тишина в машине стала тяжёлой, как свинец. Я смотрел на неё — прямую, бледную, со сжатыми челюстями, — и понимал, что она сейчас чувствует. Не просто предательство. Осознание того, что твоя жизнь была разменной монетой в чужой игре. — Мы это остановим, — произнёс я. — Да, — она повернулась ко мне. Её глаза горели тем самым огнём, который я так любил. — Остановим. Но сначала — ДНК-тест. Если Рэн не сын моего отца, мы получим оружие. Доказательство мошенничества. И тогда Асагао ответит за всё. За мою мать, за меня, за будки. За каждую женщину, которую Минамото убили. Она хотела всё — она получит ничего. Я кивнул Иджичи. Тот нажал на газ, и машина понеслась в сторону лаборатории. В багажнике лежала брошь тёти Рэй. В кармане Кайри — образец ДНК лженаследника. А в воздухе витало предчувствие финала — долгого, мучительного, но неизбежного. — Как думаешь, — спросила Кайри, глядя на меня, — Рэй жива? — Я не знаю. Но если Асагао причастна к будкам, она может знать правду о твоей тёте. Возможно, она знает, кто активировал брошь. — Мы найдём её. — Да. — И ты всё ещё со мной? — Всегда, — я взял её руку. — С первой минуты в будке. Она сжала мои пальцы и отвернулась к окну. За стеклом Токио сиял равнодушными огнями, но теперь в этом сиянии был смысл. Мы знали врага. Мы знали цель. И мы знали, что победим. Домой мы вернулись глубокой ночью. Пентхаус встретил нас тишиной и огнями Токио за панорамным окном. Кайри сразу прошла на кухню, скинула туфли и остановилась у столешницы, глядя в пространство. Я не мешал. Просто сел на барный стул напротив и ждал, пока она переварит всё, что случилось за день. Её аура была спокойной, но под этим спокойствием пульсировало напряжение. — Кофе? Чай? — спросил я, чтобы нарушить тишину. — Чай, — она чуть улыбнулась. — Без сахара. — Я помню. Я встал и направился к чайнику. Когда проходил мимо неё, она вдруг поймала меня за запястье. Я замер. — Сатору, — произнесла она тихо. — Спасибо. За то, что не лезешь с вопросами. За то, что просто рядом. — Это моя работа, — я пожал плечами. — Быть рядом. — Твоя работа — быть сильнейшим магом. А быть рядом — это выбор. — Значит, я выбрал. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них то, что видел всего несколько раз: полное, безоговорочное доверие. Она больше не защищалась. Не пряталась. Она была здесь — настоящая, уязвимая, моя. — Я хочу, чтобы ты знал, — прошептала она, — что бы ни случилось дальше, я не жалею. Ни о чём. Даже о том, что моя жизнь превратилась в этот ад. Потому что иначе я бы никогда не оказалась с тобой. Я провёл большим пальцем по её скуле. Шесть Глаз отметили: пульс — восемьдесят пять, дыхание углубляется, кожа теплеет от прилива крови. Она была спокойна и возбуждена одновременно. — Ты устала? — спросил я. — Нет. А ты? — Тоже нет. Наши глаза встретились. — Тогда, может, чай подождёт? — её голос стал ниже, с той самой хрипотцой, которая сводила меня с ума. — Определённо. Я наклонился и поцеловал её. Нежно, глубоко, с той бережностью, которую она когда-то не позволяла мне дарить. Её губы были тёплыми и мягкими, и она отвечала с готовностью, запуская пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе. Шесть Глаз фиксировали, как расширяются её зрачки — почти полностью поглощая радужку, — как учащается пульс до ста десяти, ста двадцати. Я подхватил её под ягодицы и усадил на холодную мраморную столешницу. Она охнула от холода и рассмеялась, но смех быстро перешёл в стон, когда мои губы переместились на её шею. — Холодно? — спросил я, скользя ладонями по её бёдрам, задирая домашние шорты. — Уже нет, — выдохнула она, расстёгивая мою рубашку. Её пальцы были быстрыми и ловкими, а дыхание сбивалось. — Сними это. Я стянул рубашку, бросил на пол. Она помогла мне с поясом, расстегнула ширинку и, прежде чем я успел что-то сказать, спрыгнула со столешницы. Опустилась передо мной на колени — прямо на прохладный кафельный пол. — Кайри… — Тсс, — она подняла на меня глаза. Зрачки были огромными, во влажной радужке отражался свет ночного окна. — Я хочу. Папочка. Это слово ударило в пах разрядом электричества. Я замер, чувствуя, как пульс подскакивает до ста сорока за секунду. Шесть Глаз зафиксировали выброс тестостерона, расширение сосудов, мгновенный прилив крови к члену, который она уже освобождала от ткани боксеров. — Папочка, значит? — мой голос стал ниже, с хрипотцой. Я смотрел на неё сверху вниз, запуская пальцы в её распущенные волосы. — Ты хочешь, чтобы папочка тебя отблагодарил? — Очень, — выдохнула она и обхватила основание члена пальцами. Её ладонь была прохладной после столешницы, и контраст заставил меня зашипеть. Она медленно провела языком от основания до головки — Шесть Глаз транслировали каждую деталь: температура её слюны — тридцать шесть и шесть, микроскопические сосочки языка, стимулирующие нервные окончания. Я чувствовал, как сокращаются мышцы её горла, когда она вобрала головку в рот, как её губы сомкнулись вокруг ствола с идеальным давлением. — Блядь, — выдохнул я, откидывая голову назад. — Ты чертовски хороша. Она продолжила, двигаясь медленно и глубоко, и каждый раз, когда она брала меня до горла, её глотательные мышцы сжимались, создавая дополнительную стимуляцию. Я контролировал себя усилием воли, но когда она начала ласкать языком уздечку, одновременно сжимая яйца в ладони, контроль начал ускользать. — Достаточно, — я поднял её на ноги, резко развернул и снова усадил на столешницу. — Сейчас моя очередь, детка. Я сорвал с неё шорты и отбросил в сторону. Развёл её бёдра широко и опустился перед ней на корточки. Её киска была мокрой — не просто влажной, а истекающей, готовой. Шесть Глаз зафиксировали обильную прозрачную смазку, набухшие половые губы, клитор, выступающий из-под капюшона. Я провёл языком медленно, собирая влагу, и Кайри застонала — громко, хрипло, сжимая пальцами край мрамора. — Папочка любит, когда ты такая мокрая, — прошептал я, не отрываясь. Мой язык описывал круги вокруг клитора, пальцы раздвигали складки, проникали внутрь. Я вводил указательный и средний пальцы ритмично, синхронизируя с движениями языка. Её стенки сжимались вокруг фаланг, и я чувствовал каждое сокращение, каждую пульсацию. — Хочешь кончить для меня? — Да, пожалуйста, — её голос был рваным, дыхание сбитым. Я ускорил темп. Язык работал клитор, пальцы нажимали на верхнюю стенку влагалища, где, как я знал, находилась её точка G. Она вцепилась в мои волосы, бёдра задрожали, и через несколько секунд она кончила — громко, судорожно, выкрикивая моё имя. Я не останавливался, продлевая оргазм, пока её тело не обмякло на столешнице. — Хорошая девочка, — я поднялся и поцеловал её, давая попробовать собственный вкус на моих губах. Она отвечала жадно, всё ещё дрожа. — Теперь ты хочешь меня внутри? — Да, — выдохнула она. — Всего, до конца. Я вошёл в неё одним глубоким толчком. Она вскрикнула, и я замер на секунду, давая ей привыкнуть к размеру. Шесть Глаз показывали, как растягиваются ткани, как её мышцы обхватывают меня, как учащается пульс до ста семидесяти. Затем я начал двигаться — медленно, размеренно, с каждым толчком погружаясь до основания. — Ты такая тугая, детка, — прошептал я ей на ухо. — Такая узкая, что папочке приходится каждый раз растягивать тебя заново. — Да, — она вцепилась в мои плечи. — Только для тебя. Я ускорил ритм, вдалбливаясь глубже, жёстче. Её стоны становились громче с каждым толчком. Я подтянул её ноги выше, заставляя раскрыться полностью, и Шесть Глаз показывали, как моё тело входит в неё, как клитор пульсирует в такт движениям, как сокращаются мышцы тазового дна. — Скажи мне, — прорычал я, наклоняясь к её уху. — Чья ты? — Твоя, — выдохнула она. — Кто тебя так трахает? — Папочка. — Кто заставляет тебя кончать? — Папочка, блядь, Сатору! Я впился в её губы поцелуем, и она кончила — второй раз за ночь, — с громким, хриплым криком, заглушённым моим ртом. Я последовал за ней через несколько секунд, изливаясь глубоко, с низким, гортанным рыком. Шесть Глаз зафиксировали выброс семени, сокращения её влагалища, выжимающие меня до капли, наши синхронизированные сердцебиения — сто восемьдесят ударов в минуту у обоих. Мы замерли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Чайник так и стоял на плите, забытый. Я усмехнулся, уткнувшись носом в её влажные от пота волосы. — Кажется, чай сегодня мы так и не выпьем. Она издала тихий, довольный смешок. — Завтра. Папочка. — Не называй меня так, если не хочешь, чтобы мы снова оказались на этом столе. — Может, я именно этого и хочу, — она лукаво улыбнулась, и её глаза всё ещё блестели в темноте кухни. Я рассмеялся и поцеловал её в висок. Мы остались на кухне, среди разбросанной одежды и мраморной прохлады, и это было самым честным, самым правильным завершением безумного дня.