Часть 22

Рэн пришёл поздно вечером, когда Токио уже зажёгся ночными огнями, а мы с Кайри сидели на диване, просматривая сводки Иджичи. Звонок в дверь прозвучал неожиданно — мы никого не ждали. Я поднялся, активировал Шесть Глаз и, не почувствовав угрозы, открыл. На пороге стоял Рэн. Выглядел он паршиво: бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и лихорадочным румянцем на скулах. Одет в простую гражданскую одежду, никаких клановых гербов. В руках — потрёпанная кожаная папка. — Мне нужна твоя защита, — произнёс он, глядя на меня. — И я принёс кое-что взамен. Кайри вышла в прихожую. Увидела его и замерла. Молчание длилось несколько секунд, потом она кивнула — сухо, сдержанно: — Проходи. Он сел на диван, сжимая папку обеими руками, и заговорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что не успеет: — Асагао. Она не просто обманывала твоего отца. Она финансировала сеть будок. Заказала слив аудио с фестиваля. У неё есть сообщники в Министерстве и среди вассалов. Я принёс доказательства. Распечатки счетов, зашифрованную переписку, записи голосовых сообщений. Здесь всё. Он положил папку на стол. Кайри медленно открыла её. Я заглянул через её плечо. Строчки, цифры, имена. Все дороги вели к Асагао. Шесть Глаз сканировали документы, подлинность сомнений не вызывала. — Почему ты отдаёшь это нам? — спросил я. — Потому что я не хочу быть её пешкой, — ответил Рэн. — Я болен. Мне осталось немного. Врачи говорят — год, может, два. Я не хочу умирать, зная, что помогал ей уничтожать людей. — Он поднял глаза на Кайри. — Я знаю, кто я для вас — фальшивый наследник, мошенник, марионетка. Но я прошу только одного: дайте мне умереть спокойно. Защитите от неё. От клана. От всех, кто придёт за мной, когда узнают, что я предал её. Кайри молчала, глядя в документы. Потом закрыла папку и подняла глаза. — Ты получишь защиту. И лучших врачей, каких смогу найти. Я обещаю. — Спасибо, — выдохнул он. Плечи его опустились, будто с них сняли невидимый груз. — Но если ты солгал… — Я не лгу. Я устал. Просто устал. Как и ты. Кайри кивнула. Я вызвал Иджичи, и через час Рэн был размещён в безопасной квартире под охраной доверенных людей. А папка осталась на столе — наше главное оружие. Когда дверь за Рэном закрылась, Кайри ещё долго сидела, глядя на документы. Потом подняла глаза на меня, и я увидел в них не торжество — спокойную, холодную решимость. — Теперь у нас есть всё, — произнесла она. — Счета, записи, переписка. Мы можем уничтожить её в любой момент. — Можем, — согласился я. — Но ты ведь хочешь подождать? — Да. Пусть свадьба с отцом состоится. Пусть она думает, что победила. А когда получит права и потеряет бдительность — тогда мы ударим. Я хочу, чтобы её падение было таким же публичным, как мой позор. — Жестоко. — Справедливо. Я не спорил. Она имела право. А я имел право помочь ей это осуществить. Мы оба чувствовали, как напряжение последних дней наконец отпускает. Компромат на Асагао, защита для Рэна, новое оружие в нашей войне — всё это требовало хотя бы небольшой передышки. И мы оба знали, что завтра снова в бой, но сегодня можно выдохнуть. — Знаешь, — произнёс я, поднимаясь и беря её за руку, — мы заслужили немного отдыха. Ванна. Пена. Никаких разговоров о мести. Просто расслабиться. Она приподняла бровь: — Ты предлагаешь мне просто полежать в горячей воде? — Именно. Ты, я, пена, тишина. Без подвоха. — Звучит подозрительно. — Звучит как лучшее завершение дня. Она усмехнулась, но позволила увести себя из гостиной. Ванная комната в пентхаусе была огромной — мраморный пол, хромированные краны, джакузи на двоих. Я открыл горячую воду, бросил в неё какую-то ароматическую соль из шкафчика. Пена поднялась облаком, заполняя комнату запахом лаванды и чего-то более тёплого. Кайри скинула домашний жакет, стянула брюки, оставшись в белье, и первой забралась в воду. Я последовал за ней. Горячая вода окутала мышцы, и я почувствовал, как напряжение уходит из плеч и спины. — Хорошо, — выдохнула она, откидывая голову на бортик. — Я же говорил. Мы лежали в молчании несколько минут. Пена скрывала тела, оставляя на поверхности только плечи и колени. Её дыхание было ровным, спокойным. Шесть Глаз в фоновом режиме фиксировали, как замедляется пульс, как расслабляются мышцы. Она действительно отдыхала. Впервые за долгое время. — Знаешь, — произнесла она тихо, — я думала о своей матери. — О чём именно? — О том, что она тоже, наверное, хотела когда-то просто полежать в горячей ванне и ни о чём не думать. Но у неё не было такой возможности. Её жизнь была сплошной борьбой. С кланом, с отцом, с приговором. — Ты не она. У тебя есть выбор. — Да. Благодаря тебе. — Благодаря нам обоим, — я протянул руку и коснулся её ладони под водой. Она сжала мои пальцы. — Ты научил меня доверять. Это было самое сложное. — Я знаю. — Ты невозможен, Годзё. — Ты повторяешься, — я улыбнулся, и она ответила той самой редкой, тёплой улыбкой, которую я видел всего несколько раз. Мы просто лежали в горячей воде, держась за руки, и разговаривали. О книгах, которые она читала в детстве, о миссиях Мегуми, о том, стоит ли завести в пентхаусе настоящее растение вместо пластикового фикуса в углу. Она сказала, что фикус ужасен. Я сказал, что он стильный. Она закатила глаза, и я плеснул в неё пеной. Она плеснула в ответ. Вода выплеснулась через край, и мы оба рассмеялись. Позже, когда вода начала остывать, а пальцы сморщились, я помог ей выбраться и закутал в огромный пушистый халат. Она прижалась ко мне и пробормотала куда-то в плечо: — Спасибо. За то, что ты просто рядом. — Всегда, — я поцеловал её в макушку и повёл в спальню. На следующее утро всё вернулось в рабочее русло. Нанами прислал срочный вызов — миссия особого уровня в Киото, требовавшая моего присутствия. Я собирался быстро, натягивая форму и проверяя снаряжение. — Что за миссия? — спросила Кайри, сидя на краю кровати в моей рубашке. — Проклятие первого класса. Засел в старом храме. Мегуми и Юдзи идут со мной. — Я с тобой. — Нет, — я обернулся. — Ты остаёшься здесь. Без меня — никуда не выходишь. Поняла? — Я не фарфоровая кукла, Годзё. — Знаю. Но после вчерашнего компромата Асагао может попытаться нанести удар. Пока меня нет, ты уязвима. Я пришлю Иджичи — он будет рядом. И никаких выходов в одиночку. Обещай. Она скрестила руки на груди, но по глазам я видел — она понимает. — Обещаю. Но возвращайся быстрее. — Конечно. Я поцеловал её на прощание — долго, крепко, — и вышел. Миссия в Киото выдалась грязной. Проклятие оказалось сильнее, чем предполагалось, — старый храм буквально кишел тварями. Мегуми работал тенями, прикрывая Юдзи, а я страховал обоих. К вечеру мы зачистили логово, но все трое вымотались до предела. В поезде обратно в Токио царила тишина. Юдзи заснул, едва сев, — уткнулся лбом в окно и тихо посапывал. Мегуми сидел напротив и смотрел, как я поглощаю моти, купленные на станции. — Ты ешь уже пятую коробку, — заметил он. — Много энергии потратил, — я пожал плечами. — Хочешь? — Нет. Сладкое на ночь — вредно. — Ты говоришь как старик, Мегуми. — Ты ешь как ребёнок. Я усмехнулся и отправил в рот очередной моти. Мегуми покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Юдзи всхрапнул во сне и пробормотал что-то про «Сукуну» и «рамэн». Я достал телефон и написал Кайри: «Едем обратно. Юдзи спит, Мегуми читает нотации. Скучаю». Ответ пришёл через минуту: «Ты уже съел все моти на станции?» «Пятую коробку. Мегуми осуждает». «Я тоже осуждаю. Но скучаю». Я улыбнулся. Пауза. Потом я набрал: «Можно фото? Эротичное. Хочу видеть тебя». «Годзё». «Что? Я твой мужчина. Имею право». Через минуту пришло фото. Она стояла у окна пентхауса, в моей рубашке и явно без ничего под ней. Освещение — тёплое, неяркое. Волосы распущены. На лице — знакомая полуулыбка. Не вульгарно, но достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание. «Сойдёт?» — написала она. «Более чем. Сохранил. Буду пересматривать». «Извращенец». «Твой извращенец». Мегуми, кажется, заметил моё выражение лица и демонстративно отвернулся к окну. Я убрал телефон, всё ещё улыбаясь. Уже в Токио, когда поезд замедлил ход, я получил сообщение от Шоко Иэйри. Короткое: «Завтра годовщина. Ты помнишь?» Я помнил. Годовщина смерти Сугуру Гето — или, точнее, годовщина того дня, когда я убил его. Единственного друга. Единственного, кто понимал меня до встречи с Кайри. Я ответил: «Помню. Встретимся у могилы?» «Да. Я принесу цветы. Ты — саке». «Договорились». Поезд остановился. Юдзи проснулся, Мегуми поднялся. Я вышел на платформу и набрал Кайри: — Я вернулся. Скоро буду дома. — Жду, — ответила она. Ночью, лёжа в постели с Кайри и чувствуя её ровное дыхание, я думал о завтрашнем дне. Разговор с Шоко. Могила Сугуру. Ещё одна годовщина потери, которая никогда не станет легче, но со временем перестала быть невыносимой. Рядом со мной лежала женщина, которую я любил. Война с кланом близилась к финалу. Жизнь продолжалась — со всеми её шрамами, потерями и неожиданными подарками судьбы. — О чём думаешь? — прошептала Кайри сонно. — О прошлом. И о будущем. — Будущее — это я. Прошлое — пусть остаётся прошлым. — Ты права, — я поцеловал её в лоб и закрыл глаза. — Как всегда. Утро выдалось серым. Токио накрыло низкими облаками, моросил мелкий дождь — тот самый, что не льёт, а висит в воздухе, оседая на волосах и одежде. Я стоял у входа на кладбище с букетом белых хризантем — Сугуру не любил вычурности, — и ждал Шоко. Она появилась через несколько минут. Высокая, усталая, в неизменном белом халате поверх повседневной одежды — как всегда, будто только что вышла из морга. В руках — бутылка саке, как договаривались. Волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами — тени, которые говорили о бессонной ночи. — Ты пунктуален, — заметила она, останавливаясь рядом. — Ты тоже. — Это единственное, чему я научилась у тебя. Мы пошли по гравийной дорожке вглубь кладбища. Дождь шелестел по листьям старых клёнов. Вокруг — ни души. Только мы, могилы и тишина. Могила Сугуру Гето находилась в дальнем углу — скромная, без пафоса, как он и хотел. Простой камень с выбитым именем и датами. Я остановился перед ней и положил цветы. Шоко поставила саке. — Ещё один год, — произнесла она тихо. — Ещё один год. Мы постояли молча. Дождь стекал по моим волосам за воротник, но я не замечал. Шесть Глаз в пассивном режиме фиксировали всё: влажность воздуха, температуру камня, ритм сердцебиения Шоко — ровный, спокойный. Она всегда была спокойна перед смертью. — Ты знаешь, что ты был ему дороже всех? — спросила она вдруг. — Догадывался. — Не догадывался. Ты знал. Просто не хотел признавать. Я промолчал. — Сугуру был сложным, — продолжила Шоко, глядя на камень. — Но он был единственным, кто понимал твою ношу. Ты — сильнейший, а он был единственным, кто видел за этим человека. До неё. — До Кайри. — Да. До неё. Я повернулся к Шоко: — Ты знаешь о ней? — Трудно не знать, — она слабо усмехнулась. — Весь магический мир обсуждает вас. Я следила. Видела, как ты изменился. — В какую сторону? — В правильную. Ты перестал быть одиноким идиотом. Стал просто идиотом. Я рассмеялся — тихо, невесело, но искренне. Шоко всегда умела говорить правду, не смягчая углов. Ещё одна черта, которую я ценил в людях и которую Кайри разделяла с ней. — Как она? — спросила Шоко. — Сильная. Упрямая. Ядовитая. Я представить не мог, что кто-то может быть таким же колючим, как ты. — Значит, ты влюбился. — Да. — Я рада. Ты заслужил. Она открыла бутылку саке, разлила по двум маленьким чашечкам, которые достала из кармана халата. Одну поставила перед камнем, вторую протянула мне. Я взял. — За него? — спросил я. — За него. И за тебя. Мы выпили молча. Саке обожгло горло. Я смотрел на камень и думал о том, как много всего случилось с тех пор. Сугуру мёртв уже год. Я убил его своими руками. И сейчас, стоя здесь, я не чувствовал ни тяжести, ни облегчения. Только пустоту. И благодарность — за то, что он был. — Я убил его, — произнёс я, не глядя на Шоко. — И ты знаешь, мне до сих пор это снится. — Мне тоже, — ответила она. — Но ты сделал то, что должен был. Он сам выбрал этот путь. — Знаю. Но от этого не легче. Мы снова замолчали. Дождь усилился. Шоко поёжилась, и я накинул ей на плечи свой пиджак. Она не отказалась — просто кивнула. — Как ты справляешься? — спросил я. — Работа. Много работы. И саке. — Это помогает? — Нет. Но я хотя бы занята. Я усмехнулся. Тишина вернулась, но теперь она была не такой тяжёлой. — Ты знаешь, что я никогда не думал, что кто-то сможет его заменить? — произнёс я после паузы. — Никто не мог. Но Кайри не заменила его. Она заняла своё место. Другое. — Правильно. Место Сугуру навсегда останется его. А твоё сердце большое, Годзё. В нём хватит места для двоих. — Ты сегодня слишком философская. — Я всегда философская. Просто ты раньше не слушал. Я хмыкнул и не стал спорить. — Ты должен ей рассказать, — сказала Шоко, глядя на камень. — О нём. Обо всём. Если она — твоё будущее, она должна знать твоё прошлое. — Я расскажу. Когда придёт время. — Не затягивай. Время — это единственное, чего у нас нет. Я кивнул. Дождь начал стихать. Облака разошлись, и сквозь них пробился бледный осенний свет. — Спасибо, что пришла, — произнёс я. — Спасибо, что позвал. Мы постояли ещё немного. Потом я наклонился и коснулся камня кончиками пальцев. — Прощай, Сугуру. Увидимся когда-нибудь. Шоко молча поправила цветы на могиле. Мы развернулись и пошли обратно по гравийной дорожке. — Зайдёшь в лазарет на неделе? — спросила она. — У меня есть несколько отчётов, которые ты должен подписать. — Зайду. Как только разгребу дела. — Это может быть никогда. — Тогда напомни Иджичи. — Иджичи напомнит тебе шесть раз. Ты всё равно забудешь. — Справедливо. У выхода с кладбища Шоко остановилась и посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. — Ты действительно изменился, Сатору. Даже Шесть Глаз не скрывают. Ты счастлив? — Да. — Тогда береги её. И себя. — Ты тоже. Береги себя, Шоко. Она кивнула, развернулась и пошла к стоянке такси, всё ещё в моём пиджаке. Я проводил её взглядом, потом достал телефон и написал Кайри: «Я закончил. Еду домой». Ответ пришёл мгновенно: «Я жду. Приготовила чай». Я убрал телефон в карман и пошёл к машине. На душе было странно легко — будто после долгой бури наконец выглянуло солнце. Впереди был дом. И она.