Часть 25

\Кайри сидела за моим ноутбуком почти трое суток. Я не преувеличиваю. Она спала урывками, часа по три, не больше. Просыпалась, пила чай и снова возвращалась к экрану. Шестнадцать флеш-накопителей из архива прапрадеда — каждый содержал запись одной казни. Она методично копировала файлы, сортировала их по датам, сверяла имена с папками из архива, создавала защищённые резервные копии. Я помогал, когда мог — а мог я нечасто, потому что старейшины продолжали высасывать из меня время бесконечными совещаниями о судьбе Юдзи Итадори. Но по вечерам я возвращался домой, садился рядом с ней за стол, и мы вместе просматривали очередное дело. На второй день она открыла файл под номером семь. Мужчина. Молодой, едва за двадцать. Судя по папке — вассал, отказавшийся выполнять приказ главы клана. Его казнили в будке. Запись была немой, как и все остальные, но я видел по губам, что он кричал. Кайри смотрела молча. Только пальцы, лежавшие на клавиатуре, побелели. — Он пытался что-то сказать, — произнесла она тихо, не отрывая глаз от экрана. — Перед концом. Видишь? — Вижу. «У меня есть дочь». Кажется, так. Кайри закрыла глаза и сжала переносицу. — Сколько ей было? Его дочери? — В папке не указано. Только имя казнённого и статья приговора. — «Отказ от подчинения». Ему было двадцать три. Что он мог такого сделать? — Сказал «нет». Этого достаточно. Она отодвинула ноутбук и встала. Прошлась по гостиной, обхватив плечи ладонями. Я не двигался — знал, что ей нужно пространство. — Двадцать три, — повторила она. — Он был младше меня. — Младше нас обоих. — И у него была дочь. — Мы найдём её имя, — сказал я. — Если она ещё жива — восстановим справедливость. Кайри остановилась у окна и долго смотрела на Токио. Потом вернулась к ноутбуку и открыла следующий файл. На третий день она открыла файл под номером двенадцать. Ребёнок. Мальчик лет десяти, не старше. Осуждён за «недопустимое поведение» — так значилось в папке. Кайри досмотрела до середины, пока стены не начали сжиматься, и резко захлопнула ноутбук. Её лицо осталось каменным, но Шесть Глаз зафиксировали всё: пульс подскочил до ста сорока, дыхание стало поверхностным, к лицу прилила бледность. — Кайри... — Я в порядке, — перебила она и встала. — Ты не в порядке. — Я сказала — в порядке. Она ушла в ванную и закрыла дверь. Через минуту я услышал звук рвоты. Я не пошёл за ней — знал, что она не любит, когда видят её слабость. Но когда она вернулась, бледная, с мокрыми висками и дрожащими пальцами, я молча налил ей чай и сел рядом. Она взяла кружку обеими руками и долго пила, глядя в одну точку. — Ребёнок, — произнесла она наконец. Голос был сиплым. — Я знаю. — Ему было десять. В папке написано — «недопустимое поведение». Как ты думаешь, что он сделал? Украл еду? Ответил старшему? Посмотрел не так? — Не знаю. Но это неважно. Важно то, что мы это остановим. Она подняла на меня глаза. В них стояла влага, но ни одна слеза не пролилась. — Ты правда веришь, что мы сможем? — Я верю в тебя. Ты сильнее всех, кого я знаю. — Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя... пустой. Я забрал у неё кружку и обнял. Она прижалась лицом к моему плечу и замерла. Мы просидели так до глубокой ночи. Я гладил её по спине, чувствуя, как постепенно расслабляются мышцы, как выравнивается дыхание. Она не плакала. Она вообще редко плакала. Но я знал, что внутри неё сейчас бушует шторм. — Мы закончим это, — прошептал я. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвалась она. На четвёртый день я объявил, что с архивами пора сделать перерыв. — Ты не спала трое суток. Ещё немного — и я сам уложу тебя в постель силой. — Ты не посмеешь, — она подняла бровь. — Посмею. И ты это знаешь. — И что ты сделаешь? Применишь Безграничность? — Если потребуется. Она фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого мы отправились на кухню — готовить ужин. Это становилось нашей традицией: учиться готовить вместе, потому что ни один из нас не умел. Кайри выросла в поместье со слугами, я — с Безграничностью, которая сжигала сковородки. Мы были, вероятно, самой кулинарно бездарной парой в Токио. — Омлет? — предложила она, завязывая фартук. Тот самый, с котами в поварских колпаках, который мы купили вместе и оба отказывались признать своим выбором. — Омлет, — согласился я, закатывая рукава. — Только без муки. — Мука была твоей идеей. — Неправда. Ты сказала: «Может, добавить муки для пышности?» — Это был риторический вопрос. — Риторические вопросы не должны заканчиваться пожаром на сковородке. Она хмыкнула и достала яйца из холодильника. Я встал рядом, опираясь бедром о столешницу, и наблюдал, как она разбивает их в миску — уверенно, одним движением, без скорлупы. — Три штуки, — сказала она. — И молоко. — Сколько молока? — На глаз. — Чей глаз? Твой или мой? У меня Шесть Глаз, я вижу молекулы. — Тогда ты и добавляй. Я плеснул молока в миску. Кайри заглянула через моё плечо, и её волосы коснулись моей щеки. — Много, — сказала она. — Ты сказала — на глаз! — На глаз, а не на все шесть! — Шесть Глаз — это не буквально шесть глаз! Это одна пара, которая видит больше! — Тем более мог бы рассчитать. Я закатил глаза и попытался отлить молоко обратно в пакет. Получилось плохо — половина пролилась на стол. Кайри отобрала у меня миску и принялась взбивать яйца венчиком. Я смотрел, как двигаются её руки — уверенно, ритмично, — и думал о том, что она даже в такой мелочи остаётся совершенной. — Знаешь, — произнёс я задумчиво, — если у нас будет ребёнок, он явно умрёт от голода, если мы не научимся готовить. Венчик замер в воздухе. Кайри застыла. Я увидел, как расширились её зрачки, как участился пульс — девяносто, сто, сто десять. Прошло мгновение, и она медленно повернулась ко мне. На её лице расцвела та самая редкая, тёплая улыбка. — Закажем доставку, — сказала она. — Или наймём домработницу. Сильнейший и богатейший маг страны может себе позволить? Я ухмыльнулся. — Конечно, могу. Могу содержать и не одного ребёнка. Если ты не против будешь? — Силёнок-то хватит? — Ты сомневаешься? — я шагнул к ней и упёрся ладонью в столешницу рядом с её бедром. — Вчера ты меня папочкой называла. Забыла? Если правильно помню, просила передохнуть. Хотя я даже не вспотел. Она закатила глаза так выразительно, что, казалось, они сейчас выкатятся на пол. — Годзё, спустись на землю. Мачо, блин. — Мачо? — я приподнял бровь. — Я думал, ты скажешь «самец». Или «жеребец». — Жеребец — это комплимент. Ты его не заслужил. — После вчерашнего? — После того, как ты снова разбросал носки по спальне. Я наступила на них утром. Было больно. — Это была стратегическая расстановка. — Стратегическая расстановка носков? Для чего? — Чтобы ты знала, где меня искать. Я был в гостиной. Она фыркнула и пихнула меня локтем. Я рассмеялся, отступил к холодильнику и облокотился на него, скрестив руки. Она стояла у плиты, перепачканная мукой, с растрёпанным пучком и в этом дурацком фартуке с котами. И была прекрасна. — Выходи за меня замуж, — сказал я. Она замерла. Потом медленно повернулась. — Что? — Ты слышала. — Ты что, переохладился? Или на голодный желудок котелок не варит? — Я серьёзно, Кайри. Выходи за меня. Она смотрела на меня несколько секунд — долгих, тягучих. Я видел, как в её глазах сменяются эмоции: недоверие, удивление, страх, надежда. Шесть Глаз транслировали мне всё: учащение пульса до ста десяти, расширение зрачков, микроскопическую дрожь в пальцах, сжимающих кухонное полотенце. — Я правда буду не лучшим, наверное, мужем, — продолжил я. — Я эгоист. Я невыносим. Я работаю по ночам и исчезаю на миссии. Я разбрасываю носки. Я сжигаю омлеты. Я довожу тебя до белого каления каждые полчаса. Но любить тебя я буду всегда. И защищать. И, конечно, доставать. — Доставать ты умеешь, — пробормотала она. — Это комплимент? — Это констатация факта. Она опустила глаза. Молчание длилось вечность. Я ждал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Наконец она посмотрела на меня искоса и произнесла: — Я подумаю. Подумать можно? — Можно. Но ответ принимается только «да». — Это нечестно! — Я сильнейший маг. Мне можно всё. — Иди ты, — она швырнула в меня полотенцем. Я поймал его на лету и расхохотался. Она отвернулась к плите, делая вид, что страшно занята яйцами, но я заметил, как покраснели кончики её ушей. Это было лучше любого «да». Я вышел из кухни, всё ещё улыбаясь, достал телефон и набрал Иджичи. — Закажи встречу у ювелира. Лучшего в Токио. Хочу обсудить свадебные кольца. — С-свадебные кольца, Годзё-сан?! — голос Иджичи сорвался на фальцет. — Вы... вы серьёзно? — Абсолютно. На завтра. Утром. — Но... а как же... она согласилась? — Она сказала «подумаю». Этого достаточно. — Д-да, Годзё-сан. Я всё устрою. Я уже шёл в сторону гостиной, когда за спиной раздался крик: — Какие кольца, Годзё?! Я ещё не дала согласие! Я обернулся. Она стояла в дверях кухни, перепачканная мукой, с венчиком в одной руке и без полотенца в другой — потому что полотенце было у меня. Глаза горели, щёки пылали, пучок окончательно развалился. — А оно мне и не нужно, — ответил я. — Как это не нужно?! Вообще-то это я должна решать! — Ты уже решила. Просто ещё не призналась себе. — Ты невыносим! — Ты повторяешься. Она запустила в меня венчиком. Я поймал и его. Тогда она просто развернулась и ушла обратно на кухню, бормоча что-то про «самоуверенного придурка» и «когда-нибудь я его убью». Я рассмеялся и пошёл за ней. В итоге омлет снова пригорел, и мы заказали доставку сукияки — любимое блюдо Кайри. Ели прямо из кастрюльки, сидя на диване, и обсуждали, сколько детей сможем содержать. — Один, — сказала она. — Больше я не выдержу. — Три. Я сильнейший. — Два — компромисс. — Договорились. Мальчик и девочка. — А если две девочки? — Тогда три. Потому что я хочу сына. — Ты невыносим. — Ты повторяешься. Она пихнула меня локтем, и я обнял её за плечи, притягивая ближе. Она прижалась ко мне, и мы сидели так, глядя на огни Токио за окном, пока сукияки остывало в кастрюльке. Утром Кайри ещё спала. Я стоял возле кровати, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Солнце только начинало пробиваться сквозь жалюзи, рисуя полосы на одеяле. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и тихо дышала. Во сне её лицо разгладилось, стало мягче, моложе. Шесть Глаз фиксировали ровный пульс, спокойное дыхание, фазу глубокого сна. Она отдыхала. Наконец-то. Сегодня у меня была запланирована встреча с ювелиром. Я думал об этом с самого пробуждения. Какие кольца выбрать? Платина или белое золото? Камни — бриллианты или что-то более сдержанное? Она не любит вычурность, но ценит качество. Ей понравится классика — простая, элегантная, без лишних деталей. Или, может, что-то с гравировкой внутри? Невидимое глазу. Что-то значимое. Её имя? Моё? Дату? Я перебирал варианты, стоя над ней, и впервые за долгое время чувствовал себя не сильнейшим магом, а просто мужчиной, который хочет сделать предложение любимой женщине. И боится, что кольцо ей не понравится. Глупо, правда? Я, Годзё Сатору, боюсь. — Тебе идёт, когда ты молчишь, — пробормотала она вдруг, не открывая глаз. — Стоишь и не комментируешь. Чудо. — Ты не спала. — Я спала. Но ты слишком громко думаешь. — Я не думаю вслух. — Твои Шесть Глаз думают вслух. Я их слышу. Я рассмеялся и наклонился, чтобы поцеловать её в висок. — Спи. У меня встреча. — С ювелиром? — Откуда ты... — Я слышала вчера, — она приоткрыла один глаз. — Ты кричал на весь пентхаус. — Я не кричал. Это Иджичи кричал. — Бедный Иджичи. Он, наверное, уже седой. — Он был седой с двадцати. Это не моя вина. Она хмыкнула и снова закрыла глаза. Я ещё постоял немного, глядя на неё, и вышел. Весь день я провёл в колледже. Тренировка с Мегуми, Юдзи и Нобарой — они носились по полигону, сшибая манекены и друг друга. Я стоял в стороне, засунув руки в карманы, и наблюдал. Точнее, пытался. Мысли были далеко. — Годзё-сан! — Юдзи пролетел мимо, уворачиваясь от атаки Нобары. — Вы вообще смотрите?! — Смотрю. Ты слишком медленно уклоняешься. — Я уклоняюсь нормально! Мегуми молча вырубил очередного манекена и подошёл ко мне. Посмотрел долгим взглядом. — Ты опять в телефоне, — заметил он. — Я проверяю важную информацию. — Ты улыбаешься. Это пугает. — Я всегда улыбаюсь. — Не так. Сейчас ты улыбаешься как идиот. — Это из-за женщины. — Я знаю. Ты уже говорил. Сто раз. — Значит, сто первый: она сказала «подумаю». — Над чем? — Над предложением. Мегуми на секунду замер. Потом кивнул — скупо, но я заметил уважение в его взгляде. — Поздравляю. Она согласилась? — Пока нет. Но это вопрос времени. — Уверен? — Абсолютно. Он ещё раз кивнул и отошёл. Я вернулся к телефону и написал Кайри: «Как дела?» Без ответа. «Что ешь?» Без ответа. «Не забудь сделать перерыв. Архивы никуда не убегут». Без ответа. Я не придал значения. Она часто забывала о телефоне, когда погружалась в документы. Тем более сейчас, когда архив требовал систематизации. Я написал: «Я люблю тебя» и убрал телефон. В пять вечера я написал снова: «Еду домой. Закажу суши». Без ответа. В шесть я вошёл в пентхаус. Внутри было тихо. Слишком тихо. — Кайри? — позвал я, снимая обувь. Тишина. Я прошёл в гостиную. Ноутбук закрыт. Архивные папки аккуратно сложены на столе — ровными стопками, подписанные по датам. На кухне чисто, чашка из-под утреннего чая вымыта и стоит на сушилке. В спальне — заправленная кровать. В ванной — никого. Я открыл шкаф. Её вещей не было. Вообще. Одежда, обувь, сумка — всё исчезло. Пропала даже брошь Рэй, которая всегда лежала на тумбочке. Осталась только моя рубашка, которую она носила по дому, — аккуратно сложенная на полке, будто она хотела, чтобы я знал: она была здесь, она держала эту рубашку в руках, она думала о чём-то, когда складывала её. Я стоял и смотрел на эту рубашку, чувствуя, как внутри разливается холод. Не паника. Хуже — ледяное, спокойное осознание: её больше нет. Не просто физически нет — она исчезла. Забрала вещи. Не оставила записки. Не ответила на звонки. Шесть Глаз активировались на полную мощность. Пентхаус — пусто. Подъезд — пусто. Улица перед зданием — пусто. Её аура отсутствовала. Телефон не определялся. Я набрал номер — «Абонент недоступен». Ещё раз. Ещё. То же самое. Почему? Мы же говорили о детях. О свадьбе. Она улыбалась мне через плечо, перепачканная мукой. Она смеялась над моими словами о стратегической расстановке носков. Она сказала «подумаю», и я думал, это игра. Наша игра. А теперь её нет, и я не знаю, где искать. Зачем она ушла? Что я сделал не так? Предложение? Давление? Я думал, она понимает, что это не шутка, что я серьёзен, что я готов. Или нет? Или она решила, что это очередная выходка невыносимого Годзё, и устала? Где ты, Кайри? Я набрал Иджичи. — Годзё-сан? — его голос был бодрым. — Как прошла встреча с ювелиром? — Отмени встречу. Найди мне Кайри. — Что? — Её нигде нет. Телефон недоступен. Вещи исчезли. Всё, что было её, пропало. Подними все записи с камер, все данные, все контакты, всё, что сможешь. Она пропала. — П-понял, Годзё-сан. Я сейчас же... — Сейчас же, — повторил я и отключился. Я опустился на диван и уставился в стену. В голове крутились шестерёнки, перебирая варианты. Похищение? Но вещи исчезли — похитители не забирают одежду и брошь. Добровольный уход? Но почему? Я думал, мы счастливы. Я думал, у нас всё хорошо. Я думал... За окном темнело. Токио зажигал огни. А в моей груди росла чёрная дыра. Телефон молчал. Она молчала. И я не знал, что делать. Впервые в жизни — не знал.