Часть 26

Время перестало существовать. Я не мог сказать, сколько прошло с того момента, как я вошёл в пустой пентхаус и обнаружил, что её вещей нет. Час? Два? Шесть? Я сидел на диване, уперев локти в колени и сцепив пальцы, и смотрел в одну точку на стене. Шесть Глаз работали в фоновом режиме, сканируя город — квартал за кварталом, улицу за улицей, — но её энергии не было. Вообще. Ни следа. Ни отголоска. Ни намёка. Она исчезла, будто её никогда не существовало. Я позвонил Рэну. Он ответил после второго гудка — сонный, встревоженный. Я rarely звонил ему сам. — Ты знаешь, где она? — спросил я без предисловий. — Кто? Кайри? — он замолчал, переваривая мой тон. — Нет. Что-то случилось? — Она пропала. Вещи исчезли. Телефон не отвечает. Ты что-нибудь слышал? — Ничего. В поместье тихо последние дни. Асагао занята собой, отец... — он осёкся, поправляя формулировку, — Минамото-старший не встаёт с постели. О Кайри никто не говорил. Но я прислушаюсь. Может, среди слуг ходят слухи. Я сообщу, если что-то узнаю. — Сообщи немедленно, — сказал я и отключился. Тишина. Я снова погрузился в неё, и она была оглушающей. В голове крутились мысли — одни и те же, по замкнутому кругу. Почему она ушла? Что я сделал не так? Может, я слишком сильно давил? Может, она испугалась? Я прокручивал в памяти вчерашний вечер снова и снова, как заезженную плёнку. Кухня. Фартук с дурацкими котами. Омлет. Молоко, пролитое на столешницу. Её улыбка. Моё предложение. «Выходи за меня замуж». «Я подумаю. Подумать можно?» «Можно. Но ответ принимается только да». «Это нечестно!» Я думал, это игра. Наша игра. Она всегда так отвечала — уклончиво, с сарказмом, с вызовом. А потом она запустила в меня полотенцем и закатила глаза, и всё было как обычно. Но что, если я ошибся? Что, если она восприняла это иначе? Что, если для неё это было не игрой, а давлением? Я сжал голову руками и зажмурился. Шесть Глаз всё ещё сканировали Токио, но бесполезно. Её энергии не было нигде. Как будто её стёрли из реальности. Я чувствовал себя слепым, хотя видел больше всех в этом городе. Чувствовал себя беспомощным, хотя был сильнейшим. В дверь позвонили. Я встал и открыл. Иджичи стоял на пороге с планшетом в руках. Его лицо было бледнее обычного, а пальцы, сжимавшие устройство, дрожали. Под глазами залегли тени. Он не спал. — Годзё-сан, — произнёс он тихо. — Я нашёл записи. — Заходи. Он вошёл, аккуратно снял обувь и сел на диван. Я опустился рядом. Он положил планшет на стол, сглотнул. Его кадык дёрнулся. — Я поднял все камеры в радиусе трёх кварталов. Все записи с подъезда, с лифтов, с этажа. За последние сутки. — Показывай. Он нажал воспроизведение. Экран планшета ожил. Сначала шла запись с уличной камеры. Время — 17:42. За два часа до моего возвращения домой. К подъезду медленно подъехал грузовик — тёмный, без опознавательных знаков. Из него вышли шестеро. Все в чёрных кимоно, лица скрыты масками. Двигались слаженно, без суеты, как люди, которые делали это не впервые. Они зашли в подъезд. Иджичи переключил на камеру лифта. 17:45. Шестеро в тесной кабине. Один держал в руках какой-то предмет — небольшой, размером с ладонь, тускло светящийся. Я напряг Шесть Глаз, увеличивая картинку. Артефакт. Древний, минамотоский, судя по гравировке. Я видел такие в архиве — их использовали для снятия барьеров. Моих барьеров. Барьеров Безграничности. Они знали, что делают. Они знали, как нейтрализовать мою защиту, и я не мог понять, как это возможно. Моя Безграничность — совершенная техника, её не взломать простым артефактом. Но этот — этот, видимо, был создан специально против меня. Камера на этаже. 17:51. Они стояли перед дверью пентхауса. Артефакт активировали — вспышка, и мой барьер замерцал, пошёл рябью, а затем исчез, как мыльная плёнка. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Она была там одна. Она была там одна, и они снесли единственную защиту, которая у неё была. Тайм-код — 17:52:03. Они вломились внутрь. Камера в коридоре пентхауса зафиксировала, как шестеро рассредоточились по комнатам. Я видел, как они двигаются — профессионально, обыскивая пространство. Один прошёл в гостиную, где стоял ноутбук с архивом. Но они не тронули ноутбук. Им было плевать на архив. Они искали не документы. Тайм-код — 17:53:12. Двое вышли из спальни, волоча кого-то. Я приказал Шести Глазам остановить картинку, увеличить. Кайри. Они тащили её, как мешок. Она была вся в крови — лицо разбито, волосы слиплись от алого, руки безвольно висели. Белая домашняя футболка, которую я помнил с утра, превратилась в кровавую тряпку. Она была либо мертва, либо без сознания. Внутри меня что-то оборвалось. Я перестал дышать. Перестал слышать. Перестал чувствовать что-либо, кроме ледяного, всепоглощающего ужаса, который разливался по венам, как яд. Шесть Глаз автоматически зафиксировали моё собственное состояние: пульс — сто двадцать, потом сто сорок, потом сто шестьдесят. Дыхание остановилось. Руки, сжимавшие колени, побелели до костяшек. В голове была только одна мысль, бьющаяся набатом: «Она жива. Пожалуйста, пусть она будет жива. Пожалуйста. Пожалуйста». — Годзё-сан... — начал Иджичи, но я не услышал. Я продолжал смотреть. Один из нападавших нёс её на плече — без церемоний, без уважения, как добычу. Её голова безвольно болталась, ударяясь о его спину. Кровь капала на пол, оставляя дорожку. Я напряг зрение до предела, фокусируясь на её грудной клетке. Движение. Слабое, почти незаметное, но оно было. Она дышала. Она была жива. Воздух вырвался из моих лёгких с хриплым, сдавленным звуком. Жива. Жива. Тайм-код — 18:09:17. Шестеро покинули пентхаус, унося её. Ровно через семь минут и четырнадцать секунд после их ухода в квартиру вошли другие — две женщины в серых кимоно, с вёдрами и тряпками. Уборщицы. Они методично, быстро, профессионально отмыли кровь с пола. Смыли следы борьбы. Вытерли отпечатки. Восстановили порядок. Они знали, что делают. Они делали это раньше. Много раз. Когда они закончили, пентхаус выглядел так же, как утром. Как будто ничего не произошло. Как будто её здесь не избивали. Как будто её не уносили, истекающую кровью. Планшет погас. Иджичи молчал. Я медленно встал. Движение было плавным, почти механическим. Шесть Глаз отметили, как изменился воздух вокруг меня — пошёл рябью, искажая свет лампы. Пространство в гостиной начало дрожать. Иджичи вжался в диван, его лицо побелело до оттенка мела. — Г-годзё-сан... — выдавил он. — Воздух... Я не ответил. Я чувствовал, как Безграничность выходит из-под контроля — медленно, неотвратимо, заполняя комнату невидимой волной. Она реагировала на мои эмоции, а эмоций было слишком много. Ярость. Холодная, спокойная, концентрированная ярость. Она не выплёскивалась криком — она оседала внутри, сжимая горло, превращая дыхание в тихий, размеренный шёпот. Ужас — за неё, за то, что она пережила там одна, пока меня не было. Чувство вины — глухое, выжигающее изнутри. Это я оставил её одну. Это я не настоял на охране. Это я думал, что моего барьера достаточно, что моя сила защитит её, даже когда меня нет рядом. Я ошибся. Барьер взломали. Артефактом Минамото. Они знали, что делают. Они знали, куда идти. Они знали, что я буду на встрече с ювелиром, что её не будет со мной. Они следили за нами. И я, самоуверенный идиот, не заметил. Я подошёл к окну. За стеклом горели огни Токио. Город жил своей жизнью, не зная, что в пентхаусе на верхнем этаже сильнейший маг мира стоит на грани. Я смотрел на эти огни и думал о том, как они вломились в мой дом. В наш дом. Как они трогали её. Как они несли её, истекающую кровью, как трофей. Как она дышала — слабо, но дышала. Это было единственным, что удерживало меня от того, чтобы не разнести пол-Токио прямо сейчас. — Годзё-сан, — снова подал голос Иджичи, уже тише. — Что... что вы будете делать? Я обернулся. Он смотрел на меня с ужасом. Я видел его сердцебиение — сто сорок ударов в минуту. Он боялся меня. Правильно боялся. В этот момент я сам боялся себя. — Найди мне всё, — произнёс я. Голос был низким, хриплым, чужим. — Каждую запись. Каждое лицо. Каждую машину, которая выехала из этого квартала за последние шесть часов. Я хочу знать, кто они, откуда они, на кого работают. Я хочу знать, где она. Я хочу знать всё. — Д-да, Годзё-сан. — И ещё, Иджичи. — Да? — Свяжись с Нанами. Скажи, что мне нужна его помощь. И Мегуми. И Юдзи. Все, кто готов встать рядом. Я объявляю войну. Он сглотнул, кивнул и выскользнул за дверь. Я остался один. Война. Не игра. Не политика. Не переговоры. Война. Я больше не буду ждать. Я больше не буду осторожничать. Они пришли в мой дом. Они тронули мою женщину. Они заставили её истекать кровью на полу, который мы вместе мыли после наших дурацких уроков готовки. Они заплатят. Все. Каждый, кто причастен. Я найду их, и когда найду — от них не останется даже пепла. Я снова сел на диван. Положил планшет на колени и пересмотрел запись. Ещё раз. И ещё. Шесть Глаз выхватывали детали, которые я пропустил в первый раз. Артефакт, снявший барьер, — работа Минамото, это точно. Узоры на масках нападавших — не клановые, наёмники. Движения — профессиональные, военные. Грузовик — без номеров, но модель редкая, такие используют только в нескольких логистических компаниях Киото. И уборщицы — это не просто клининг. Их движения были слишком отточенными. Они знали, что убирают. Кто-то организовал это на высочайшем уровне. У них была информация. У них были ресурсы. У них был доступ к минамотоским артефактам. Кто? Асагао? Но она не могла знать о моём барьере так детально. Минамото-старший? Он при смерти. Кто-то ещё? Кто-то, о ком мы даже не думали? Я прокрутил запись до момента, где её выносили из спальни, и замер. Её лицо — окровавленное, но не сломленное. Даже без сознания, даже избитая, она выглядела так, будто боролась до конца. Она была воином. Моя женщина — воин. Я должен верить, что она выживет. Что она выдержит. Что я успею. Потому что если не успею — весь этот город узнает, что значит разозлить Годзё Сатору. Телефон завибрировал. Иджичи скинул первые данные: грузовик замечен на трассе Токио-Киото. Есть свидетели. Есть след. Я поднялся и направился к двери. Нужно было подготовиться. Оружие, снаряжение, транспорт. Я выходил из пентхауса и чувствовал, как воздух вокруг всё ещё дрожит, подстраиваясь под моё состояние. Где-то там, в темноте, она ждала меня. И я не собирался заставлять её ждать долго. — Я найду тебя, — прошептал я в пустоту. — И когда найду, ты мне расскажешь, кто это сделал. А потом я убью их всех. Я закрыл дверь и вышел в ночь. Первый день поисков закончился ничем. Мы собрались в токийском колледже магии — в том самом кабинете, где я обычно разваливался в кресле, закинув ноги на стол, и доводил всех своими выходками. Сейчас мне было не до выходок. Нанами приехал сразу после звонка Иджичи, Мегуми — через полчаса. Мы разложили на столе карту, распечатки с камер, сводки. Иджичи сидел в углу с ноутбуком, непрерывно обновляя данные. — Грузовик бросили за чертой города, — доложил Нанами, водя пальцем по карте. — Трасса Токио-Киото, тридцать второй километр. Съезд к старой промзоне. Машина пустая, номера поддельные. Внутри — следы крови. Много. — Крови? — переспросил я. — Да. Анализ уже взяли. Группа соответствует... — он запнулся, подбирая слово, — соответствует Минамото-сан. Я сжал челюсти и отвернулся к окну. Мегуми молча следил за мной. Я чувствовал его взгляд — спокойный, но цепкий. Он всегда замечал больше, чем говорил. — Есть ещё зацепки? — спросил я, не оборачиваясь. — Артефакт, — подал голос Иджичи. — Тот, что снял ваш барьер. Я прогнал его изображение по всем доступным базам. Ничего. Но эксперты подтверждают: работа определённо минамотоская. Очень старая. Возможно, из личной коллекции кого-то из старшей ветви. — Асагао? — спросил Нанами. — Возможно. Но не точно. Артефакт такого уровня мог быть украден из архива клана десятилетия назад. Или передан кому-то на хранение. — Кому? — Выясняем. Но пока — глухо. Всё через подставных людей. Грузовик арендован на мёртвую фирму. Камеры по маршруту отключены за час до похищения. Нападавшие не использовали технику — только физическую силу и артефакт. Никаких следов проклятой энергии, кроме вашей собственной, Годзё-сан. Я выдохнул. Медленно, контролируя дыхание. Профессионалы. Не наёмники-любители, а профессионалы, знающие, как работать против магов. Как работать против меня. И у них был доступ к минамотоским артефактам. Круг сужался, но всё ещё был слишком широк. — Я хочу осмотреть грузовик, — сказал я. — Лично. — Я с тобой, — отозвался Мегуми. Я телепортировал нас на место через минуту. Машина стояла на обочине заброшенной дороги, окружённая жёлтой лентой Министерства. Оперативники расступились, увидев меня. Я открыл заднюю дверь фургона. Запах ударил в нос — металлический, густой. Кровь. Её кровь. Лужа на полу фургона, уже подсохшая, но всё ещё яркая. Шесть Глаз активировались на полную мощность, выхватывая детали, которые не увидел бы никто другой. Объём крови — около литра, может, чуть больше. Много, но не смертельно. Она потеряла сознание не от потери крови — от ударов. Отпечатки пальцев на стенке фургона — её. Она пыталась держаться. Следы борьбы — минимальные: её связали быстро. И ещё — слабый, почти неразличимый след проклятой энергии. Её энергии. Той самой, вишнёвой, которую я искал по всему Токио и не мог найти. — Здесь, — произнёс я, опускаясь на корточки и касаясь пальцами пола. — Она была здесь. Она истекала кровью, но была жива. Мегуми стоял позади меня, не говоря ни слова. Я чувствовал его присутствие, но не отвлекался. Шесть Глаз фиксировали малейшие колебания энергии. След вёл из фургона, терялся на дороге — видимо, её пересадили в другую машину, — и обрывался. Но теперь у меня было хотя бы направление. Запад. Горы. Я выпрямился и обернулся к Мегуми. — Ты что-то видишь? — спросил он. — След. Слабый. Они использовали какой-то глушитель, но полностью скрыть её энергию не смогли. Она боролась. Даже без сознания — боролась. — Это на неё похоже. — Да. Это на неё похоже. Я снова замолчал, глядя в сторону гор, где терялся след. В груди клокотала ярость — та самая, что не давала мне спать последние сутки, — но я держал её под контролем. Мегуми подошёл ближе и встал рядом. Он был ниже меня, но сейчас, в этой тишине, казался почти равным. — Ты не спишь уже больше суток, — произнёс он, глядя на горы. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Твоя Безграничность фонит так, что оперативники за километр боятся приближаться. Ты сжимаешь кулаки, даже когда стоишь молча. Ты сканируешь пространство с такой интенсивностью, что, наверное, видишь каждую молекулу в радиусе ста километров. Это не «в порядке». Я повернул голову и посмотрел на него. Он встретил мой взгляд прямо, не отводя глаз. — Ты хочешь сказать, что я должен успокоиться? — спросил я. Голос прозвучал глухо. — Нет. Я хочу сказать, что ты должен собраться. Твоя ярость — это оружие, но только если ты контролируешь её. Если нет — она сожжёт тебя раньше, чем ты найдёшь её. — Я контролирую. — Тогда почему воздух вокруг тебя дрожит? Я опустил взгляд. Он был прав. Пространство вокруг меня шло рябью — Безграничность реагировала на эмоции, и я не мог её остановить. Я сжал зубы, сделал глубокий вдох, потом ещё один. Рябь постепенно утихла. Мегуми кивнул. — Ты не один, — сказал он тихо. — Мы найдём её. — Ты говоришь как я когда-то. — Я учусь у тебя. — Плохому учишься. — Нормальному, — он пожал плечами. — Ты научил меня не сдаваться. Теперь твоя очередь. Я не ответил. Просто положил руку ему на плечо и сжал. Слегка. Он понял. Второй день прошёл впустую. Иджичи поднял записи со всех камер в радиусе пятидесяти километров от места, где бросили грузовик. Тысячи часов видео, которые Шесть Глаз просматривали в ускоренном режиме. Ничего. Глушитель, который они использовали, скрывал её энергию почти полностью. Мы нашли только одну зацепку — старую заправку, где камера зафиксировала похожий фургон. Но номера были другими, а водитель — подставным. Цепочка вела в пустоту. Нанами обзванивал информаторов, Мегуми и Юдзи прочёсывали район за районом. Я телепортировался по точкам, которые находил Иджичи, и каждый раз — ничего. След обрывался. Кайри исчезла, и чем дольше длились поиски, тем глубже я погружался в ту самую чёрную дыру, что начала расти в груди в первый вечер. На третий день я решил ехать в поместье Минамото. Я должен был допросить Асагао. Должен был заставить её говорить — не важно, какими методами. Но на подъезде, на горной дороге, меня ждал Рэн. Он стоял у обочины, закутанный в шарф, и голосовал. Я остановил машину. — Не стоит, — сказал он, подходя. — Что не стоит? — Врываться в поместье. Сейчас — не стоит. — Она моя жена,будущая жена... Рэн. Её похитили. Ты хочешь меня остановить? — Я хочу, чтобы ты послушал. — Он подошёл ближе. — В доме тишина. Асагао спокойна. Слуги не шепчутся. Если бы она была причастна, я бы знал. Она, конечно, стервятник, но у неё нет таких ресурсов. Артефакт, о котором ты говоришь, — он старый. Очень старый. Возможно, из тайников, о которых даже я не знаю. Если ты сейчас ворвёшься и обвинишь её, ты спугнёшь настоящего врага. — И что ты предлагаешь? — Ждать. И верить. Кайри жива. — Откуда ты знаешь? — Потому что если бы они хотели убить, они убили бы на месте. Им не нужен был труп, Годзё. Им нужна была она. Живая. А раз она нужна им живая, она будет тянуть время. Она умная. Она будет ждать тебя. Я выдохнул и прислонился лбом к рулю. В голове шумело. Каждая клетка тела требовала действия — но действие было невозможно, пока я не знал, куда бить. — Ты прав, — сказал я наконец. — Я знаю. — Спасибо. За то, что остановил. — Я должен ей. И тебе. Я развернул машину и поехал обратно в Токио. Четвёртый день начался так же, как предыдущие: Иджичи с ноутбуком, Нанами с картой, Мегуми с отчётами. Я сидел у окна и смотрел на город, чувствуя, как надежда медленно превращается в пепел. Четыре дня. У преступников была фора в четыре дня. Если бы они хотели связаться, потребовать выкуп, обмен, что угодно — они бы уже дали о себе знать. Но тишина. Глухая, давящая тишина. В 20:31 всё изменилось. Телевизор в углу кабинета, включённый на новостном канале, вдруг погас. Экран мигнул, и изображение сменилось. Я повернул голову. Все замерли. Мегуми положил ручку. Нанами поднял глаза от карты. Иджичи застыл с открытым ртом. Трансляция. Прямая. Весь Токио видел одно и то же: розовый полумрак, тесная камера, мигающий красный огонёк камеры. И в центре — она. Кайри. Она стояла в будке. На ней была та же белая футболка, которую я видел на записи, — теперь рваная, в засохшей крови. Волосы слиплись. На лице — ссадины и синяки. Но она стояла. Прямая, с гордо поднятой головой. Она была жива. — Кайри... — выдохнул я, и это прозвучало как молитва. Шесть Глаз впились в экран. Я видел её пульс — учащённый, но ровный. Дыхание — поверхностное, но контролируемое. Она не была сломлена. Она ждала. Она знала, что я смотрю. — Годзё-сан... — начал Иджичи дрожащим голосом. — Это же... это прямой эфир. По всем каналам. Весь город видит. Я не ответил. Я смотрел на неё, не в силах оторваться. Она стояла в будке и смотрела прямо в камеру. В объектив. На меня. И я знал, чувствовал каждой клеткой, что она говорит без слов: «Я здесь. Я жива. Я жду». — Мы найдём её, — произнёс я. — Где бы она ни была. Мы найдём её. И впервые за четыре дня я почувствовал не ярость. Надежду. Когда появился звук, я вздрогнул. До этого трансляция шла в тишине — только картинка: она стоит в будке, избитая, в разорванной футболке, но прямая. Спина ровная, подбородок вздёрнут. А теперь динамики ожили, и первым, что я услышал, было её дыхание. Тяжёлое, хриплое, с присвистом — сломано ребро, возможно, два. Шесть Глаз впились в изображение, выхватывая детали, которые никто другой не увидел бы: грудная клетка поднимается неравномерно, левое лёгкое работает хуже правого, вдох поверхностный, на выдохе — микроскопическая задержка, признак острой боли. На виске пульсировала жилка. Зрачки расширены — адреналин, страх, но не паника. Она держалась. Она всё ещё держалась, чёрт возьми. Моя женщина стояла в этой проклятой коробке, и от этого я чувствовал одновременно ужас и гордость. Внизу экрана побежала строка. Белые буквы на чёрном фоне, официальным канцелярским шрифтом, какой использовали в судебных документах столетней давности. «КАЗНЬ МИНАМОТО КАЙРИ». Потом — список. Длинный, методичный, унизительный. «За неподобающее распутное поведение. За позор клана. За отказ от назначенного брака. За связь с посторонним. За предательство интересов семьи. За оскорбление главы клана. За срыв смотрин. За осквернение имени предков. За пособничество врагам клана. За укрывательство запретных артефактов. За неподчинение воле старейшин. За блуд с представителем враждебного рода. За попытку разрушить вековые традиции. За гордыню. За дерзость. За то, что посмела быть женщиной, а не тенью». Строка ползла и ползла, и я читал каждое слово, и с каждым словом внутри закипала такая ярость, какой я не испытывал никогда. Они не просто казнили её. Они устраивали спектакль. Они выставляли её перед всем миром как преступницу, как шлюху, как предательницу. Они хотели, чтобы её запомнили такой. Они хотели, чтобы её последние минуты были публичным унижением. И весь Токио — весь мир — смотрел. В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Иджичи закрыл рот ладонью, его глаза наполнились слезами. Нанами сжал кулаки, и костяшки побелели — я слышал, как хрустнули суставы. Мегуми застыл у стены, глядя в экран, и его тени нервно колебались, готовые вырваться наружу. Юдзи стоял с расширенными глазами, и я видел, как Сукуна внутри него что-то бормочет — но даже Король Проклятий сейчас был неважен. Важна была только она. — Где трансляция? — спросил я. Мой голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Откуда сигнал? — Пытаемся отследить! — Иджичи лихорадочно стучал по клавиатуре, слёзы капали на клавиши. — Сигнал зашифрован, ретранслируется через несколько спутников. Я не могу поймать источник. Нужно время! — У нас нет времени! У неё пятнадцать минут! Мегуми положил руку мне на плечо. Я сбросил её — резче, чем хотел. Он не обиделся. Просто отошёл и продолжил работать. Юдзи вскочил и начал мерить шагами комнату, бормоча проклятия. Нанами говорил по телефону, отдавая короткие приказы оперативникам Министерства. Его голос был ровным, но я слышал в нём напряжение, которое он редко позволял себе показывать. — Мы найдём её, — сказал Нанами, прикрыв трубку ладонью. — Сигнал ведёт в горы. Уже поднимают авиацию. — Авиация не успеет, — ответил я. — Нужна точка. Точная точка. Потом раздался гул. Низкий, механический, тот самый, который я помнил по нашей будке — по первой, на фестивале, — и по записям казней из архива. Гул, от которого у меня внутри всё похолодело. И голос. Бесстрастный, скрипучий, синтезированный — запись, которой, вероятно, было больше ста лет. «Минамото Кайри. Вы признаны виновной. Привести казнь в исполнение». Будка сжалась на пять сантиметров. Первый раунд начался. Шесть Глаз зафиксировали всё. Стены дёрнулись и сдвинулись одновременно со всех четырёх сторон. Внутреннее пространство — изначально около трёх метров в длину и ширину — сократилось. Кайри, стоявшая в центре, чуть покачнулась, но устояла. Её пульс подскочил до ста десяти — я видел, как запульсировала жилка на шее, как расширились зрачки ещё сильнее, как участилось дыхание. Адреналин. Бей или беги. Но бежать было некуда. Она скрестила руки на груди и опустила голову. Ждала. Иджичи продолжал печатать. Нанами рявкал в телефон. Мегуми замер у стены, глядя в экран, и его тени метались по стенам, отражая его внутреннее состояние. Юдзи стоял, сжимая и разжимая кулаки, и бормотал: «Давай, Кайри-сан, держись, пожалуйста, держись…» Прошло пятнадцать минут. Гул. Голос: «Привести казнь в исполнение». Будка сжалась ещё на пять сантиметров. Второй раунд. Кайри всё ещё стояла. Пространство сократилось — теперь у неё было примерно два с половиной метра. Она не могла ходить. Только стоять или сесть. Она выбрала стоять. Сесть означало бы сдаться, а она не сдавалась. Никогда. Её пульс был сто двадцать, дыхание частое. Она подняла глаза к потолку будки, и я увидел, как шевелятся её губы. Она что-то шептала. Я напряг Шесть Глаз, пытаясь прочитать по губам. «Юки… дай мне сил». Имя матери. Она просила сил у мёртвой матери. У Рэй. У всех женщин, погибших в этих стенах до неё. — Сигнал! — крикнул Иджичи. — Есть! Он идёт из горного района! Но координаты размыты! — Дайте мне точку. Я телепортируюсь. — Нельзя, Годзё-сан! Если вы ошибётесь на сотню метров, окажетесь в скале. Или в пустоте. Нужно точнее! Я сжал кулак и ударил по столу. Столешница треснула с громким хрустом. Нанами отодвинул ноутбук, спасая технику. — Я усиливаю группу захвата, — сказал он спокойно. — Если не можем телепортироваться, поедем на машинах. Вертолёты уже в воздухе. — Вертолёты не долетят, — процедил я. — Горы, облака, ветер. Они спрятали её там, куда можно добраться только пешком. — Значит, пойдём пешком, — сказал Мегуми. — Как только будут точные координаты. Третий раунд. Сжатие. Полтора метра. Кайри опустилась на колени — не от слабости, а потому что стоять в полный рост стало невозможно. Она сидела, прижав ноги к груди, обхватив колени руками, и смотрела прямо перед собой. Её губы всё ещё шевелились. Она говорила с матерью. Или с тётей. Или со мной. Потом заговорил механический голос. Не тот, что объявлял приговор. Другой — более высокий, скрипучий, явно записанный с чьего-то живого голоса много лет назад, но обработанный, синтезированный. «Кайри Минамото. Ты опозорила свой род. Ты — грязная женщина. Недостойная. Твоя мать была такой же. Она заслужила свою участь. Ты заслуживаешь свою. Сдохни в одиночестве, как она». Кайри не дёрнулась. Только челюсти сжались сильнее. Я видел, как побелела кожа на скулах, как напряглись мышцы шеи. Она слышала. Она всё слышала. Но не доставила им удовольствия — не заплакала, не закричала. Просто сидела и смотрела в одну точку. — Кто это говорит? — спросил я хрипло. — Запись, — ответил Нанами, не отрываясь от экрана. — Голос синтезирован. Но текст явно написан кем-то, кто знает её лично. Это не автоматическая запись столетней давности. Это новое. — Кто? Кто мог такое сказать? — Догадайтесь, — мрачно произнёс Мегуми. Асагао. Или сам Минамото-старший. Или оба. Или кто-то ещё, о ком мы даже не думали. Я не знал. Но я знал, что когда найду их — они ответят за каждое слово. Четвёртый раунд. Метр двадцать. Кайри легла на бок, свернувшись клубком. Пульс — сто сорок. Дыхание — прерывистое, хриплое. Уровень кислорода в будке падал. Шесть Глаз видели, как стены смыкались вокруг неё, оставляя всё меньше места для воздуха — воздух сжимался вместе с ней. Пятый раунд. Метр. Она больше не помещалась в полный рост. Колени прижаты к груди, спина упиралась в стену. Шесть Глаз видели, как натянулась кожа на скулах, как дрожали ресницы. Она пыталась дышать медленно и глубоко, экономя кислород. Я видел, как сокращаются её лёгкие, видел, как диафрагма борется за каждый миллиметр расширения, видел, как сердце колотится о рёбра. Голос снова зазвучал: «Ты могла бы жить. Ты могла бы выйти замуж за достойного человека. Но ты выбрала Годзё Сатору. Ты выбрала позор. Теперь ты умрёшь в позоре». — Я убью их, — прошептал я. — Я убью их всех. Каждого, кто причастен. Никто не ответил. Все понимали: это не метафора. Шестой раунд. Девяносто сантиметров. Седьмой — восемьдесят пять. Восьмой — восемьдесят. Девятый — семьдесят пять. Десятый — семьдесят. Между шестым и десятым раундами время превратилось в сплошной гул, сжатие, крик. Я не мог оторвать глаз от экрана. Шесть Глаз работали на пределе, транслируя мне каждую деталь. Кайри всё ещё была жива. Она лежала, скорчившись в пространстве, которое становилось всё меньше. Её пульс колебался — то падал до ста, то взлетал до ста шестидесяти, когда стены сдвигались снова. Она больше не шептала — берегла дыхание. Только глаза оставались открытыми. И в этих глазах, даже сейчас, горел тот самый огонь. Огонь воина. Огонь мстителя. Огонь женщины, которая прошла через ад и не сломалась. Механический голос не умолкал. Он оскорблял её снова и снова — методично, размеренно, как часы. «Ты — позор своей крови. Твоя мать сдохла, как собака. Ты сдохнешь так же. Никто не придёт за тобой. Даже твой драгоценный Годзё. Ему плевать. Он бросил тебя. Он всегда бросает». Она закрыла глаза на этой фразе. Не от боли — от того, что слова попали в цель. Я знал, что она не верит. Знал, что она знает: я никогда её не брошу. Но слышать это — даже зная, что это ложь, — было пыткой. И она терпела. Молча. Одиннадцатый раунд. Семьдесят сантиметров. Двенадцатый — шестьдесят пять. Тринадцатый — пятьдесят пять. Кайри больше не могла лежать на боку. Она свернулась в позу эмбриона, колени прижаты к груди, лоб упирается в колени, руки обхватывают голову. Её позвоночник выгнут под неестественным углом, мышцы спины напряжены до предела, чтобы удерживать тело в скорченном положении. Шесть Глаз видели, как замедляется кровообращение в конечностях, как падает температура кожи, как нарастает гипоксия. Я видел, как синеют кончики пальцев. Видел, как бледнеют губы. Видел, как капли пота на её лбу смешиваются с засохшей кровью. И не мог ничего сделать. Четырнадцатый раунд. Пятьдесят сантиметров. Пятнадцатый — сорок пять. Шестнадцатый — сорок. Иджичи плакал, не отрываясь от клавиатуры. Слёзы текли по его щекам, капали на клавиши, и он вытирал их рукавом, продолжая печатать. Нанами стоял, вцепившись в спинку стула, и его челюсть была сжата так, что, казалось, зубы сейчас треснут. Мегуми молчал, но его тени клубились вокруг ног, готовые к броску — только броситься было некуда. Юдзи сидел в углу, обхватив голову руками, и Сукуна внутри него молчал — впервые за всё время молчал, будто даже он понимал, что сейчас не время для его обычных издёвок. — Почти нашли, — прошептал Иджичи срывающимся голосом. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Семнадцатый раунд. Тридцать пять сантиметров. Восемнадцатый — тридцать. Девятнадцатый — двадцать восемь. Кайри больше не двигалась. Только грудная клетка поднималась — часто, поверхностно, с трудом. Шесть Глаз зафиксировали первые признаки кислородного голодания: синюшность губ, замедление реакций, расширение зрачков до предела. Уровень кислорода в крови падал с каждой секундой. Она была на грани. Но она всё ещё дышала. Голос: «Ты скоро сдохнешь. Молись своим демонам. Они тебя не услышат». Двадцатый раунд. Двадцать пять сантиметров. Двадцать первый — двадцать три. Двадцать второй — девятнадцать. Я перестал дышать. Перестал моргать. Перестал существовать как отдельный человек. Всё, что было мной, сузилось до экрана, до её силуэта, до её дыхания. Я не слышал, что происходило вокруг. Не слышал, как Иджичи выкрикивал координаты — сигнал наконец запеленговали. Не слышал, как Нанами отдавал приказы оперативникам. Я был только здесь, с ней, в этом аду, и я не мог ей помочь. Я — сильнейший маг современности, человек, способный стереть город с лица земли, — и я не мог спасти одну женщину. Мою женщину. Двадцать третий раунд. Восемнадцать сантиметров. Стены замерли. Пространство между ними составляло ровно восемнадцать сантиметров — расстояние, в которое человеческое тело едва помещается. Кайри была зажата с четырёх сторон, распластанная, неспособная пошевелиться. Её грудная клетка, сжатая между стенами, почти не могла расширяться. Каждый вдох был микроскопическим, мучительным. Пульс — сто восемьдесят, нитевидный, аритмичный. Кислородное голодание достигло критического уровня. Ещё одно сжатие — и она умрёт. Либо задохнётся, либо её раздавит. — Есть координаты! — закричал Иджичи. — Точные! Старый храм в горах, к северу от Киото! Годзё-сан, я скидываю! — Телепортируюсь, — я рванулся с места. — Один не пойдёшь, — Мегуми шагнул ко мне. — Нет времени! — Мы с тобой, — Нанами уже накидывал снаряжение. — Иджичи, вызывай подкрепление. Юдзи, остаёшься здесь. Ты слишком эмоционален. — Но я… — Остаёшься. Я не слушал. Я уже открывал портал. Но в последний момент что-то заставило меня обернуться. Экран. Она всё ещё была там. Трансляция продолжалась. И тогда она заговорила. Я не ожидал. Никто не ожидал. После всех этих раундов молчания — после того, как она терпела оскорбления, сжатия, боль, — она подняла голову, насколько позволяло пространство, и посмотрела прямо в камеру. Её глаза — те самые, что метали молнии при первой встрече, — смотрели в объектив спокойно, ясно и твёрдо. В них не было ни страха, ни мольбы. Только холодная, ясная решимость. И обещание. Обещание, что она не сломается. Что она будет бороться до последнего вздоха. — Отец… — выдохнула она хрипло. Голос был слабым, сдавленным, едва слышным, но каждое слово прозвучало отчётливо, проникая сквозь гул машин, крики оперативников, моё собственное дыхание. — На прощание хотела тебе сказать… Рэн — не твой сын. И не Асагао. Твой род… кончится на мне. И она засмеялась. Смех был хриплым, надрывным, пробивающимся сквозь боль и нехватку кислорода. Смех женщины, которая уже победила — даже стоя на пороге смерти. Смех, от которого у меня по спине побежали мурашки, а сердце сжалось в тугой комок. Она смеялась над ним. Над отцом. Над всеми, кто думал, что может её сломать. — Ты тоже сдохнешь один, — продолжила она, отсмеявшись, и в её голосе зазвучала та самая язвительная интонация, которую я так любил. — Только между нами разница: меня будут помнить. А тебя — нет. Она замолчала на секунду, прикрыв глаза, собираясь с силами. Я видел, как тяжело ей даётся каждое слово. Видел, как дрожат её губы, как слёзы — первые слёзы за всё время — набухают в уголках глаз. Когда она снова заговорила, её голос изменился. Он стал мягче. Тише. И был адресован уже не отцу. — Сатору… — произнесла она с нежностью, которую я слышал только в минуты полной, абсолютной близости. В минуты, когда она забывала о броне, о сарказме, о защите. — Опубликуй всё. Все записи. Все имена. Пусть мир узнает, кто они. Я замер. Внутри всё оборвалось. Мегуми тронул меня за плечо, но я не почувствовал. Нанами что-то говорил, но я не слышал. Весь мир исчез, осталась только она — зажатая в восемнадцати сантиметрах, на грани смерти, говорящая мне слова, которые я мечтал услышать и которые теперь звучали как прощание. — Мой ответ тогда был «да», — продолжила она, и её губы дрогнули в слабой, тёплой улыбке. — Ты был прав. Я просто струсила. Боялась, что ты не серьёзен. Что это очередная игра. А ты был серьёзен. Ты всегда был серьёзен, когда дело касалось меня. Я должна была сказать «да» ещё тогда, на кухне, когда ты стоял у холодильника с этим дурацким выражением лица. Она сглотнула, собираясь с последними силами. — Ты был бы отличным мужем, Сатору. Лучшим. Я знаю это. Прости, что не сказала раньше. — Кайри… — выдохнул я, и мой голос сломался. — Кайри, нет… Пожалуйста… Подожди… Я уже иду… Она не могла меня слышать. Трансляция была односторонней. Но она всё равно улыбнулась — будто знала, что я отвечаю. Будто слышала меня сквозь километры, сквозь камеру, сквозь саму смерть. Будка дёрнулась. Резко, без предупреждения, без объявления голосом. Одно последнее, финальное сжатие. Восемнадцать сантиметров превратились в ноль. Экран погас. И перед тем, как он погас, я услышал звук. Тихий, сдавленный стон — стон страха, который она сдерживала все эти раунды, всю свою жизнь, и который вырвался только в самый последний миг. За ним последовал треск. Влажный, отчётливый, невыносимый треск плоти и костей, ломающихся под чудовищным давлением. Я закричал. Крик вырвался из груди, раздирая горло, и эхом разнёсся по кабинету. Я не узнал собственного голоса — он был низким, звериным, полным такого отчаяния, какого я не испытывал никогда. Безграничность взорвалась вокруг меня, искажая пространство: стены кабинета пошли рябью, мебель задрожала, стёкла в окнах треснули. Кто-то — кажется, Иджичи — вскрикнул от ужаса. — Годзё-сан! — донёсся голос Нанами, но он звучал как сквозь толщу воды. — Она… — я не мог закончить. — Она…