Часть 3. Гиацинт.

Гермиона Грейнджер. После ревизии.

      Тяжёлые ноги, весившие, казалось, целую тонну, донесли её до кабинета. Дверь позади с грохотом захлопнулась.       Тело била крупная дрожь.       На краешке стула лежал аккуратный пергаментный сверток. Гермиона сползла на пол, привалившись спиной к двери. Два жалких фута до стола она преодолела на коленях, собирая мантией пыль.       Дрожащими руками она схватила пакет. Бумага рвалась клочьями. Пара имбирных печений с глухим стуком прокатилась по полу. Гермиона вслепую зачерпнула горсть. Одно, второе, третье. Она проглатывала их почти целиком. Песок пополам с картоном. Рон говорил, что она придёт в восторг, а во всем, что касалось желудка, ему можно было доверять. Наверняка печенье действительно было восхитительным. Но когда она проталкивала пальцами в глотку очередной кусок, вкус был последним, о чём она думала.       Острые крошки царапали пищевод, сыпались изо рта, пачкая пол и мантию. На глаза навернулись слёзы от болезненного спазма в горле, но руки сами тянулись за следующей порцией.              Люпин предлагал Гарри шоколад после встречи с дементорами. Печенье, по её мнению, обязано было сработать так же. Оно ведь тоже содержало глюкозу.       Глюкоза вырабатывала гормоны счастья. Серотонин и эндорфин.       Это не помогало.       Наверное, потому, что это был не шоколад. Но Люпина не было рядом, чтобы протянуть из потёртой мантии спасительный кусочек. Люпин был мёртв. Он гнил в земле.       Гермиона зажмурилась. Трупные пятна на лице Римуса Люпина. Безумные глаза Беллатрисы. Чужая кровь на руках. К горлу подступила вязкая тошнота. Она заставила себя сглотнуть. Ком с трудом опустился по стенкам пищевода.       Старинные часы пробили одиннадцать. Маятник раскачивался из стороны в сторону. Механизм заставил колокол разразиться гулким боем, будто удар пришелся на самую макушку. Каждый звук отзывался яростной, глухой пульсацией в висках. Гермиона уронила лоб на сиденье стула и глубоко задышала. Грудь неровно вздымалась. На виске выступила холодная испарина и прокатилась по щеке.       Когда колокол затих, Гермиона выдохнула и, вцепившись до побеления костяшек в спинку стула, помогая себе руками, поднялась.       Нужно было скорее привести себя в порядок. Хотя она совершенно точно была не в порядке. Но тем двоим, что должны были явиться сюда, этого знать было нельзя.       — Тергео, — произнесла Гермиона, направляя палочку сначала на пол, а потом и на мантию.       Стало чище, но она знала, как паршиво выглядело сейчас её лицо.       Шаг за шагом Гермиона подчищала улики совершённого ею преступления. Своей слабости. Ведь не подобало министерскому советнику так себя вести, особенно на рабочем месте. Вскоре от последствий срыва осталось лишь крошево печенья в мусорном ведре, которое она параноидально прикрыла мятым пергаментом.       Следующие часы она провела за составлением отчётов и заполнением бланков. Перо скрипело по бумаге, ровные строчки сливались в спасительный узор. Дышать стало проще. Возможно, дело было в том, что до следующего визита в поместье оставалось целых семь дней. Она затолкала эту мысль на задворки сознания. Какая была разница? Что бы это ни было, оно работало.       Кроме внутренней усталости, что всё-таки свалила её после изнурительного дня и дюжины исписанных бумаг, Гермиона выглядела так же, как обычно.       Это было кстати.       В кабинет ввалился Рон, не оставив и следа того смущающегося, интеллигентного джентльмена, который угощал её печеньем утром. Впрочем, манеры всегда обходили его стороной, или, возможно, это он каждый раз обходил их. Тот факт, что с утра он удосужился постучать, был скорее необъяснимой аномалией. Он сиял, и Гермиона проглотила язвительный комментарий о неподобающем поведении так же, как ком печенья пару часов назад.       — Гермиона, ты уже закончила? — Рон всплеснул руками.       Он был не один. Из-за его спины показался Гарри и помахал ей рукой.       — Да, уже давно, — ответила Гермиона. Рон сгрёб её в охапку. — Ждала вас.       Она вынырнула из его рук и шагнула к Гарри. Тот обнял её осторожнее, но так же тепло.       — Привет, Гарри.       Наконец лицо тронула искренняя, облегчённая улыбка. Казалось, что, когда они были рядом, под силу было пережить даже поцелуй дементора.       — Не будем тратить время, друзья! — Рон обхватил их за плечи. В голубых глазах плясали смешинки. Он склонился над её ухом и заговорщически прошептал: — Гарри угощает. И я планирую разорить его до нитки. Только не говори ему.       Гермиона прыснула от смеха, а Гарри ткнул друга в живот.

***

      В мрачном проулке, освещённом лишь тусклой мигающей лампой, в квартале от бара «Гончая и Чертополох», с электрическим треском возникли из ниоткуда Гермиона, Рон и Гарри.       До бара шли молча, если не считать Рона, который всю дорогу бубнил, никак не решаясь, какое пиво и закуски взять.       Наконец впереди мигнула спасительная неоновая вывеска, приглашая войти.       Полумрак внутри паба мало чем отличался от темноты, царившей в подворотнях Уайтчепела. Жёлтые латунные лампы на потолке потускнели и не светили так ярко, как раньше. Стены от пола до потолка пестрили чёрно-белыми фотографиями боксёров и газетными вырезками. За массивными дубовыми столами со следами от пивных кружек отдыхали мужики в грязных куртках и тяжёлых ботинках, зашедшие пропустить пинту после смены. В углу компания молодёжи спорила о музыке. Густой запах пролитого эля и жареной еды ударил в нос. Гермиона сдалась.       — Мы что, не могли найти место получше? — она одёрнула Гарри за рукав, но тот выскользнул из её хватки.       — Здесь отличный эль, — сказал Гарри, направляясь к свободному столику у окна. — Возможно, лучший во всем Ист-Энде. Или даже во всем Лондоне.       — Не верю.       — Зря! — поддержал Гарри Рон. Они явно решили ополчиться против её женского, требующего эстетики нутра. — Посмотри, сколько людей. В плохих местах пусто.       Возможно, он был в чём-то прав, и стоило дать этому месту шанс.       — Я возьму эль, — Гарри изучал старое, засаленное меню. — Что будете вы?       — О! А вот это, это что? — Рон ткнул пальцем в строчку.       — Стаут.       Рон перевёл взгляд с меню на друга и несколько раз моргнул. Уголки губ Гарри дрогнули:       — Крепкое тёмное пиво. Почти чёрное. Возьми к нему рёбрышки, будет вкуснее. Гермиона?       — Просто эль.       — Я возьму нам на двоих охотничий пирог.       Спустя четверть часа, показавшуюся Рону вечностью, перед ними стояли тарелки и кружки. Стоило признаться, что еда выглядела и пахла так, будто её приготовили в первоклассном ресторане. Румяный пирог источал жар, карамелизованные рёбрышки были словно из стекла, на них переливался желтоватый свет ламп, кружки были холодными, с заметной испариной, а сверху шапкой лежала густая пивная пена.       — …чистейший фол! — горячился Гарри, чуть не расплескав свой эль. — Финт Вронского так не делают. Он начал выходить из пике поздно, ловец «Стрел» чуть шею себе не свернул, пытаясь уйти от столкновения!       — Брось! Это же агрессивная классика! — с набитым ртом ответил Рон, жестикулируя вилкой. — Будь у «Пушек» такой ловец, мы бы в кои-то веки вышли в плей-офф. А то они летают, как сонные мухи. Я читал во вчерашнем «Пророке», что их менеджер собирается закупить партию новых «Нимбусов», но кого это спасет при такой дырявой защите?       Рон слизнул тягучую темную пену, осевшую на верхней губе, пробуя магловский алкоголь. В этом благоговейном трепете перед неизведанным он в самом хорошем смысле напоминал ребенка. И своего отца. Грудную клетку Гермионы свело от стянувшегося на ней стального обруча. Она любила его. Совсем не так, как он надеялся, даже спустя время и их неловкое расставание, но отчаянно и тяжело.       Она поспешно перевела взгляд на Гарри, ища спасения, но стало только хуже.       Он увлечённо доказывал что-то про финт, но рукав задрался, и на мгновение в свете ламп мелькнули белёсые шрамы. Гермиона прикусила губу. Два двадцатилетних ветерана, по локоть в крови, сидели в грязном пабе и изо всех сил притворялись обычными парнями. Ей хотелось вцепиться в них, вырвать этот тяжёлый груз с их плеч и взвалить на себя, даже если бы это сломало ей хребет.       Она оглянулась. Компания в нейлоновых куртках качала головами в такт грязным басам, выползающим из колонок.

      You are my angel. Come from above. See us deconstruct. See us unravel...

      Никто не обращал на них внимания.       Гермиона опустила глаза, гипнотизируя цепочку пузырьков в янтарном эле. Запах еды вдруг смешался в её сознании с фантомным травянистым ароматом бадьяна и ржавого железа.       Её мальчики бросались в самое пекло. У Гарри отняли всех, кто мог заменить ему семью. У Рона с мясом вырвали брата. Они возвращались изломанными, обескровленными, оставляя на полях сражений частицы своих душ, в то время как её собственные родители прямо сейчас сидели на залитой солнцем веранде в Австралии и пили чай. Живые. Здоровые. Да, не помнящие её имени, но находящиеся в абсолютной, недосягаемой безопасности.       Грюм тогда отрезал любые споры одной фразой: «Твои мозги и твои руки нужнее здесь, девочка». И её пальцы, привыкшие к изящной магии, быстро научились туго стягивать края рваных ран и литрами варить кроветворное.       И каждый раз, когда перед тяжёлой миссией Гарри и Рон обнимали её слишком крепко — она умирала от животного страха, что на рассвете именно на её стол положат их остывающие тела.       Гермиона крепко зажмурилась на секунду. Всё закончилось. Война закончилась.       — Эй, Гермиона! — Рон выдернул её из омута воспоминаний. Его лицо начинало багроветь. — Ты вообще с нами? С кем я разговариваю?       — Прости, — она прочистила горло. — Задумалась о мази для мётел. Знаешь, что в Пиренеях для добычи смолы эксплуатируют гномов?       Гарри посмотрел на неё таким пронзительным взглядом, что стало неловко.       — Гермиона! Разберёшься с этим потом. Напишешь какой-нибудь закон. Как ревизия? — спросил Рон.       — Не знаю, — она пожала плечами. Это было правдой, она действительно «не знала». — Могло быть и хуже. Но я думаю, они заняты семейной драмой.       — Да пусть хоть глотки друг другу перегрызут, — Рон отмахнулся обглоданной костью. — Главное, чтобы к тебе не лезли. На остальное плевать.       — Мне казалось, что у них идиллия. Прямо-таки образцовая семья Пожирателей смерти, — сказал Гарри ровным тоном.       Рон шумно вгрызся в глазированное ребро. Соус густо тёк по его пальцам, и он был слишком увлечён своим ужином, чтобы почувствовать недосказанность, повисшую между друзьями.       — Да, мне тоже. Но не знаю. Я… — Гермиона замялась. Её губы тронула слабая, извиняющаяся улыбка. — Я не хочу о работе. Сегодня выходной.       Она подняла бокал.       — Верно, — Гарри ударил своим бокалом о её кружку. Его смех прозвучал на удивление свободно, а колючий взгляд потеплел. — Не порть настроение, Рон, иначе оставим тебя расплачиваться.       Рон возмущённо засопел, наспех вытер пальцы салфеткой и потянулся чокаться.       — Эй, я-то тут при чем?!       Вечер протекал быстро.

***

      Гермиона шла по Атриуму. Заглушаемый ударами каблуков и толпы вокруг, но всё такой же узнаваемый и отчётливый, звук чешуи преследовал её по коридорам всю неделю. Чиновники шептались за её спиной, и их голоса сливались в одно пронзительное шипение. Она не владела змеиным языком, как Гарри, но, чтобы понять этих рептилий, парселтанг был не нужен.       Подбородок вздёрнут. Взгляд только прямо. Не реагировать. Так, как это было пару лет назад в коридорах Хогвартса. Чтобы ни один самодовольный, чистокровный болван не смог вывести её из равновесия.       Рука крепче сжала ремешок бисерной сумки. Из темноты коридора прямо на неё, на удивление резво для своих преклонных лет, надвигался Тиберий Огден. Поймав на себе его цепкий взгляд, она внутренне подобралась.       — Мисс Грейнджер, постойте, милая!       Толпа тут же скрыла Тиберия из виду. Ну и хорошо.       Со всех сторон летело: «Доброе утро, Тиберий», «Здравствуйте, господин Председатель». Приближение Огдена легко угадывалось по волнам почтительного шёпота. Он вынырнул из людского потока прямо перед её лицом.       — Доброе утро, Тиберий, — Гермиона не сбавила шаг. Огден пристроился рядом, плечом к плечу. Толпа послушно расступалась под его тяжёлым взглядом, и идти стало легче. Но волновало её другое. — Вы по поводу отчёта?       — Нет… То есть да, — Тиберий уставился себе под ноги. Его пальцы скользнули к воротнику мантии и нервно задёргали ткань, будто ему вдруг стало невыносимо жарко. — Я хотел принести глубочайшие извинения, мисс Грейнджер. Клянусь Мерлином, я не предполагал, что всё настолько ужасно. Боюсь даже думать, что Люциус мог там спрятать.       От неожиданности Гермиона едва заметно приоткрыла губы.       — Что вы… Не стоит извиняться, Тиберий. Вы не могли знать…       Ещё как стоило. За всё то, что ей пришлось выслушать и пережить за последнюю неделю, его извинения были жалкой каплей в море.       Огден опустил тяжёлую ладонь ей на плечо. Широкий рукав его мантии скользнул по спине Гермионы, укрыв её почти целиком. На жалкую долю секунды показалось, что он прикрывает её от кинжала, который вот-вот вонзится между лопаток. Шёпот позади зазвучал с новой силой. Огден обернулся и впился взглядом в чиновников у стены. Те осеклись; несколько человек тут же боком скользнули прочь по коридору, бросив коллег.       Ещё какое-то время они шли в напряжённой тишине.       — Знайте, милая, мы с Кингсли на вашей стороне.       Но?       — Но я прошу вас потерпеть эти шепотки.       Он снова виновато отвёл глаза. Каждая клеточка тела напряглась, готовясь быть растерзанной. Брошенной на съедение клубку змей.       — Нам нужны доказательства. Мы окажем любое содействие. Удачи, мисс Грейнджер.       Он убрал руку и шагнул в полумрак коридора так же внезапно, как и появился. Гермиона долго смотрела ему вслед.       — Конечно.

Драко Малфой. Утро.

      Утро пятницы вползло через щели плотных портьер тошнотворной серой хмарью.       Воспалённые, сухие глаза Драко смотрели на бледный свет. Сон давно стал недостижимой роскошью. Ему на смену пришёл рваный бред. Тело колотило от жара. Простыни, насквозь пропитанные холодным потом, липли к коже, как погребальный саван. Только сердце отказывалось понимать горькую правду. Оно стучало в груди гулко и надрывно, и каждый удар отдавал пульсирующей болью под грязными, потемневшими от сукровицы бинтами. Рука покоилась на животе. Там что-то влажно хлюпало при каждом неосторожном движении.       Сначала это был просто глубокий порез от ритуального кинжала, оставленный неделю назад на первой ревизии. Бадьян тогда вроде бы стянул края, и Драко был уверен, что легко отделался. Но на третий день кожа вокруг вздулась и покраснела. Рана перестала заживать, начала сочиться сукровицей, а к утру четверга её окончательно прорвало гноем.       Комната тонула в сладковатом запахе гниения, и он тонул вместе с ней.       Не подходить. Никому.       Сквозь массивное дерево он услышал неровное дыхание. Тихие, нерешительные шаги. Секундная тишина.       — Драко?       Мама.       Казалось, он пару раз звал её в лихорадочном бреду.       — Сынок, позволь мне войти.       Он до боли стиснул зубы, подавляя рвущийся из груди стон, и заставил себя сделать глубокий вдох.       — Я устал, мама.       Слова резанули по пересохшему горлу, но снаружи прозвучали глухо и ровно. Ни намёка на боль.       — Я хочу спать.       За дверью повисла секундная тишина. Она колебалась. Затем послышался царапающий звук фарфора, скользящего по паркету. Снова тишина. Шаги начали удаляться. Драко не дышал, пока они окончательно не стихли в глубине коридора. Только тогда он позволил себе расслабить челюсть и сползти с кровати.       Холод паркета обжёг пылающие ступни. Здоровая рука вцепилась в стену, и Драко потащился вдоль неё. Откинул засов, втащил поднос внутрь и снова захлопнул дверь.       Еда вновь и вновь остывала у порога. Покрывалась склизкой плёнкой и начинала пахнуть такой же мертвечиной, как и комната. Как и он сам. Аппетит сгорел вместе с первыми слоями кожи. В последний раз, когда он пытался проглотить хотя бы кусок, его вырвало желчью на кровать. Запах гнили вперемешку с кислой рвотой оказался настолько изощренной пыткой, что пришлось впервые нарушить изоляцию и позвать эльфа.       Драко сполз по стене и осел на пол у двери, подтягивая колени к груди. Хотелось умереть. Чтобы эта дрянь поскорее дошла до локтя, а потом выше, пока не доберётся до сердца и не остановит его. Пусть бы это все просто закончилось.       Эта кристально ясная, трусливая мысль обрушила на него новый виток ненависти к себе. Чудовищный эгоизм. Мама. Она лгала в змеиное лицо Волдеморта, ставила на кон всё, чтобы её единственный сын, сломанный и бесполезный, прятался в темноте и упивался собственной агонией.       Тихий хлопок трансгрессии. Одиночество стало настолько привычным, что любой звук ощущался как угроза. Тело дернулось, а вслед за ним дернулась и рука, и тут же её прошило судорогой. Драко повалился на бок, прижимая колени к животу, из горла помимо воли вырвался стон.       — Хозяин Драко… сэр…       Даже сквозь пелену боли Драко видел блестящие от слёз глаза Тинки. Боль неохотно разжала челюсти, позволяя Драко приподняться, цепляясь за паркет. Тинки комкал в руках белоснежную наволочку. Ярость подкатила волной.       — Пошел вон… — просипел Драко.              Эльф не сдвинулся с места. Его слезливый взгляд неотрывно изучал больную руку.       — Проклятие делает больно хозяину Драко! Тинки видит! Тинки чует запах Смерти!       Эльф рухнул на колени, едва не проломив голову о пол.       — Мисс Грейнджер… она придет сегодня, сэр! Хозяин должен показать ей руку! Она была великим целителем, сэр! Кикимер рассказал Тинки! Её зелья вытаскивали волшебников с того света!       Пульсирующая боль наконец-то отступила.       — Целитель? — переспросил Драко, и его губы тронула судорожная усмешка.       Неудивительно. Разумеется.       Его воспалённые веки прикрылись, а в голове сами собой начали всплывать воспоминания. Едкий запах котлов. У неё всегда было «Превосходно» по зельеварению. У него тоже. Они шли ноздря в ноздрю, готовые перегрызть друг другу глотки за каждый лишний балл. Но в бою она совсем не походила на милосердную сестру. Боевые проклятия летели из её палочки смертоносным градом. Она убивала так же легко, как дышала.       И теперь она — целитель?       Драко посмотрел на свою руку.              И Тинки хотел, чтобы он добровольно отдал себя в её руки? Чтобы Грейнджер с отвращением изображала холодного профессионала, пока её руки чесались перерезать ему глотку?       Нет, хуже. Вдруг она даже не захотела бы его убить, а просто… пожалела?       Лучше сгнить заживо прямо сейчас.       Рану нужно скрыть. И если бы только у него была возможность сделать это как подобает волшебнику… Но реальность была другой.       Без палочки. Без права на магию. Неспособный исцелить даже собственную плоть. Мужчина, лишённый силы. Осколок когда-то великого рода, запертый в склепе собственных ошибок.       — Уходи, Тинки, — Драко откинул затылок на дверь и закрыл глаза. — Оставь меня.

***

      Драко навалился на край раковины, со свистом втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Пальцы здоровой руки побелели от напряжения, стягивая тугой моток бинтов с раненой.       «Узел Грейнджер» — так он это назвал.       К его огромному раздражению, это была самая надёжная схема перевязки, которую ему приходилось видеть. Пришлось срезать её в первый же вечер, чтобы обработать порез. Именно тогда он понял, что совершенно не представляет, как затянуть всё обратно так же туго одной левой. Но необходимость менять повязку дважды в день сделала своё дело — пальцы запомнили движения, и теперь получалось почти сносно.       Сняв грязную ткань, он вылил два флакона бадьяна в самый центр раны. Бесполезно. Это было всё равно что плевать в лесной пожар, но, по крайней мере, помогало убить часть бактерий. Следом он опрокинул в рот жаропонижающее, давясь горькой, вяжущей слизью. Зелье обещало пару часов ясного ума.       Одевание превратилось в полтора часа унизительной битвы с собственным телом. За окном плавился майский день, а ему предстояло засунуть пылающее предплечье в узкий рукав рубашки, а затем застегнуться в плотную, тяжёлую мантию. Жёсткая ткань тёрлась о рану. Каждый миллиметр стоил капли холодного пота и выбивал из легких остатки воздуха. Но выхода не было.       Без пяти девять он уже стоял у камина. Здоровая рука намертво вцепилась в резную стойку, удерживая тело в вертикальном положении, а больная — безвольно висела вдоль туловища, скрытая длинным чёрным рукавом. Он ждал.

Вторая пятница

      Девять ноль-ноль. Камин вспыхнул зелёным, и из него шагнула Гермиона Грейнджер. Спокойная. Увереннее, чем неделю назад. На мантии — ни единой складки.       Министерская ищейка.       В ту же секунду он мысленно взмолился Мерлину, чтобы тот стёр его в порошок. Грейнджер замерла на полушаге. Воздух со свистом втянулся в её легкие. Ноздри расширились, а глаза сузились в две тёмные щёлочки. Драко сжал пальцы здоровой руки. Она чуяла. Ему и самому казалось, что мертвечиной от него разит за километр, а Грейнджер была не просто лучшей ученицей на курсе, но и, как оказалось, военным целителем.       Драко попытался улыбнуться. Треск собственных пересохших губ показался ему оглушительным. Кожа на лице натянулась так туго, что задрожали скулы.       — Доброе утро, советник.       Слова вырвались вместе с тяжёлым, больным выдохом. Драко качнулся вперёд и сделал дёрганый жест левой рукой в сторону тёмного коридора.       — Пройдёмте. Не будем тратить время Министерства.       — Доброе утро… мистер Малфой, — медленно произнесла Грейнджер. Никакой ответной улыбки. Её глаза прошлись по его лицу, на секунду задержались на шее и тяжело опустились на спрятанную в тени правую руку.       Он поспешил скрыться в спасительном полумраке коридора.       Каждый шаг отдавался тяжёлой пульсацией в правой руке. Перед глазами плясали серые пятна, тени сгущались, размывая очертания коридора. Мир сузился до единственного ориентира — каменной стены впереди. Драко собирал жалкие остатки воли. Рухнуть сейчас на паркет, прямо к ботинкам Грейнджер — это было бы последним унижением.              Стена встретила их прожорливым гулом магии.       Грейнджер взмахнула палочкой и произнесла заклинание. Диагностические чары осели на камне, высветив три тусклых жгута проклятия, лениво вращающихся вокруг центральной руны.       — Ваша кровь, мистер Малфой.       Она протянула ему серебряный ритуальный кинжал.       Драко замер. Внутри всё оборвалось. Левая рука — здоровая. Доминантная. Та, которую нужно было вскрыть. Значит, кинжал придётся брать правой. Глаза Грейнджер вспыхнули опасной настороженностью.       Ни секунды не колеблясь, Драко развернулся, закрывая обзор на рану широким плечом. Вытянул правую руку. Блестящие от воспаления пальцы, готовые вот-вот лопнуть, плохо гнулись. Он заставил себя обхватить рукоять клинка. Боль прострелила до самого позвоночника.       Он раскрыл левую ладонь перед камнем, полосуя её серебром. Безжалостно. Косо, до самого мяса. Горячая кровь ударила толчком и закапала вниз. Драко, не теряя времени, впечатал руку в центральную руну.       Внутренности сжались в спазме — дом вытягивал последние крохи силы. Правая рука взорвалась адской, выворачивающей кости болью. Рот мгновенно наполнился солоноватым вкусом — он снова прокусил щеку.       Сквозь гул в ушах он слышал, как Грейнджер непрерывно читала заклинания. Чувствовал затылком, как её палочка со свистом рассекала воздух.       Тело отказывалось слушаться. Оно предавало. Драко заставил себя повернуть голову, и взгляд намертво прикипел к её пересохшим губам. Они смыкались и размыкались в бесконечной мантре — единственное, что ещё оставалось четким, пока мир вокруг рассыпался на цветные пятна.       Второй жгут порвался с оглушительным скрежетом.       И это было всё. Лимит исчерпан. Выжженное лихорадкой тело сдалось. Колени подломились, сознание сделало пустой кувырок, и Драко бесформенным мешком повалился на холодный паркет, с силой ударившись плечом.       Каблуки Грейнджер застучали рядом.       — Мистер Малфой?       Рукав мантии безнадежно задрался, вывалив на свет его уродство. Его поражение. К тому же он продолжал истекать кровью из левой руки. Драко глухо застонал.       Грейнджер резко, судорожно втянула воздух, будто ей отвесили звонкую пощечину. Но уже в следующее мгновение её лицо снова окаменело. Она рухнула на колени — с влажным хлюпом, прямо в лужу свежей крови.       — Малфой! — её тонкие пальцы мёртвой хваткой вцепились в его запястье.       — Отстань… — прохрипел Драко, пытаясь отползти. — Уйди. Свали отсюда, Грейнджер.       Она держала так крепко, что у неё побелели костяшки. Другой рукой она доставала один за другим флаконы из лежащей на полу сумки. Ей было неудобно до неё дотягиваться, легче было бы отпустить его, но она этого не сделала.       Флаконы, металлические ножницы, холщовые тряпки, мази. Их было слишком много.       Драко зарычал, вжимаясь лбом в холодное дерево пола, когда свежий бинт отодрался вместе с кусками присохшей плоти.       — Откуда… — выдавил он, пытаясь сфокусировать взгляд на арсенале склянок. Голос сорвался. — У тебя там незримое расширение?       Грейнджер не ответила. Она не подняла глаз, не дернулась, даже не моргнула — словно его вопроса не существовало. Лицо было бледным, покрытым испариной, выбившаяся кудрявая прядь прилипла к щеке. Она щедро полила оголенное мясо мутной жидкостью, которая мгновенно вскипела шипящей пеной. Драко начало крупно, неконтролируемо трясти.       — Идиот, — пробормотала она себе под нос. Быстро, глухо, зло. — Какой же ты идиот, Малфой. Боже, какой идиот…       Он проклинал Мерлина за то, что не отключился. За то, что был вынужден смотреть сквозь пелену слёз, как Грейнджер возится с ним.       Она втёрла в рану густую чёрную мазь. Вещество обожгло кожу резким онемением — настолько сильным, что у Драко перехватило дыхание. Она не теряла времени: принялась плотно, виток за витком, стягивать края льна, жёстко фиксируя сустав.       Затем без церемоний перехватила его левую, исполосованную ладонь. Грубо стёрла свежую кровь, щедро нанесла лечебный состав и туго замотала в три оборота, резким движением оборвав край ткани зубами.       Это было невыносимо. Хуже боли. Он лежал у её ног — разбитый, неспособный даже оттолкнуть её ладони. В голове ещё билась какая-то мысль о достоинстве, но тело уже капитулировало, с благодарностью впитывая покой, которые принесли её зелья. Пульсация под кожей стихла, сменяясь давящей пустотой.       Пальцы Грейнджер расслабились и наконец отпустили его. Она рвано дышала, продолжая сидеть на коленях. Её идеальная сливовая мантия была испорчена бурыми, липкими пятнами. Она посмотрела на него сверху вниз.       — Ещё сутки и началось бы заражение крови, — хрипло выдохнула она. — Флакон с мазью — на ночь. Промывать серебряным раствором дважды в день.       Драко промолчал, слепо уставившись в паркет и подтянув руки к груди.       — Если не будешь делать то, что я сказала, инфекция пойдет дальше. И ты умрёшь очень быстро.       Драко продолжал молчать.       Грейнджер больше ничего не добавила. Что-то в её осанке надломилось, и её перепачканные кровью пальцы потянулись к нему. Зарылись в светлые, слипшиеся от пота волосы. Драко вздрогнул. Она не отдёрнула руку. Наоборот — тяжело, почти отчаянно провела ладонью по его затылку. Так гладят искалеченную собаку за секунду до того, как избавить её от мучений.       Пальцы замерли в его волосах.       — Мне приходить в пятницу?       Вопрос давил могильной плитой, но ответ родился настолько легко, что было тяжело в это поверить.       — Да.       На её уставшем лице мелькнула попытка улыбнуться.       — Хорошо. Отдохни немного.       Она неестественно резко поднялась на ноги. Драко заметил, как её пальцы судорожно вцепились в ремешок сумки, а дыхание вдруг стало частым и рваным. От её недавней пугающей концентрации не осталось и следа — Грейнджер двигалась с какой-то лихорадочной, хаотичной спешкой. Она практически бросилась к камину, ни разу не оглянувшись, будто спасалась бегством.       От него. Или от самой себя.