Часть 4. Лимб.

      

Гермиона Грейнджер. Архив Министерства магии.

      Гермиона сидела на полу Архива Министерства магии, скрестив ноги по-турецки – так было куда удобнее работать с тонной фолиантов, которые уже физически не помещались на столе.       Настенные часы безжалостно гласили: три часа ночи. Среда. А ведь когда она только спустилась сюда, был ещё вторник.       По ночам в архивах, конечно же, никого нет. Тут было так тихо, что можно разобрать гудение каждой лампы. Гермиона совершенно одинока в этом своём… она даже не могла подобрать нужного слова.       Каждая закрытая книга, не давшая ответа, сдвигала стены ещё на миллиметр. К рассвету её наверняка раздавит, расплющит в лепёшку, а дежурные найдут на полу лишь изувеченное тело. Отличная выйдет первая полоса для «Пророка».       Тонкие пальцы впились в корни каштановых волос.       В прошлую пятницу она гладила Драко Малфоя по голове. Вот так вот. Взяла и погладила. Пальцы помнят, как его волосы слиплись от пота. Уши помнят, как его губы приоткрылись и с них сорвалось тихое «Да».       Гриффиндорский рефлекс, говорит она себе. Мышечная память военного целителя, говорит она себе. Ничего личного. Это не считается.       Это считается.       Я тебя ненавижу.       Конечно, ненавидишь. Малфой разыгрывает очередную сцену. Ты видишь этот уродливый театр, Гермиона, видишь эту жалкую маску жертвы, скрывающую клыки – он ничего не понял, он такой всегда был и будет, это же Малфой, он семь лет называл тебя грязнокровкой с таким удовольствием, с каким нормальные люди едят любимую еду, и его тётка с палочкой у твоего виска – это тоже был он, в каком-то смысле, в самом важном смысле. И ты ведёшься на это? На дешёвую драму? Как первокурсница, которая впервые увидела плачущего мальчика в коридоре.       Лимбическая система, амигдала – они шепчут именно то, что она хочет услышать, и это так удобно, что должно было бы насторожить.       Вся книжная мудрость, все дипломы с отличием – и она ведётся на простейший актерский этюд.       Он ничего не понял. Он такой и есть. Он таким всегда был.       Но ты умная девочка. Дипломированная. С отличием.             Докажи.       Правило первое: Манипуляция – это всегда шоу.       Выжимай из своей травмы максимум. Подключай связи, раздувай скандал до небес, заставляй влиятельных родственников с боем отстаивать твои ущемлённые права. В теории, «Пророк» уже должен был бы пестреть заголовками: «Беспредел: министерская грязнокровка гноит наследника Малфоев!». Люциус с пеной у рта разносил бы Визенгамот, а Нарцисса заливала бы слезами паркет в приёмной Министра магии. Но что на деле? Ни-че-го.       Правило второе: Манипулятор не играет в прятки.       Если строишь из себя жертву – не прячь рану. Тычь ею всем в лицо или хотя бы своим близким. Пусть они поднимут вой. Если бы он хотя бы заикнулся… Нарцисса тут же нашла бы ему лучшие зелья. Но Малфою не оказали никакой помощи. К нему в гостиную никто даже не спустился. А значит, слизеринский идиот вообще никому ничего не сказал.       Ну вот и всё, Грейнджер. Приехали.       Она знает, как это работает. Она делала это – только аккуратнее, только с другим названием, только называла это работой. Долгом. Необходимостью. Поэтому во вторник она не спала. А в среду сидела на полу архива, отчаянно убеждая себя, что это не одно и то же.       Под кожей вспыхнуло что-то острое и неприятное.       Вы с ним так похожи.       Нет.       Два сапога.       Нет.       Но вот что она знает про Малфоя. Его кровь, его имя, всё то, от чего она всю жизнь отталкивалась… В прошлую пятницу, когда он без сил лежал у её ног, она задала ему вопрос. Вопрос, который на самом деле сводил с ума её саму. Но его «Да» значило куда больше. Оно значило, что, стоя на том же самом краю, что и она, он всё-таки отказался делать шаг вниз.       Если он, такой как он есть, согласился выжить с этим грузом, то у неё не остаётся ни единого аргумента. Он забирает у неё это право. Своим существованием. Своей возможной, чёртовой, незаслуженной жизнью. Раз он выбрал остаться, значит, её собственная капитуляция отменяется.       И снова она чувствует то же самое, что на войне, пропахнув бадьяном над чужими ранами. И с каждой минутой она всё дальше. Снова слабая. Бежит от собственного исцеления прямиком в изматывающее будущее.       Покончить с собой? Нет, спасибо.       Она моргнула, возвращая взгляду резкость, и потянулась к новой стопке. Щелчок – и невидимое забрало со стуком опустилось на место. Механизм внутри со скрипом провернулся.       Она судорожно перелистывала страницы тяжёлых фолиантов, надеясь найти лазейку напрямую. Те крохи, что остались в архивах, сводились к упоминаниям Волдеморта и древнейших чистокровных семей. Никаких схем снятия или инструкций по безопасности – только сгусток запретной, элитарной тьмы. Магия, выкованная людьми, которые искренне считали её недочеловеком.       Она отшвырнула бесполезный том и придвинула «Продвинутую теорию Протеевых чар». Если связать их с Малфоем Протеевыми чарами? Нет. Ошибка. Протеевы чары копируют состояние, а не распределяют его. Чары будут просто дублировать боль, и они упадут в обморок оба.       Время утекало.       Её взгляд упал на тонкую брошюру – «Физика пространства при парной трансгрессии».       Гермиона нахмурилась. Как работает парная трансгрессия? Пространство не разрывает пассажира на куски только потому, что магия ведущего обволакивает ведомого. В момент прыжка магия считывает два тела, связанных физическим контактом и общим намерением, как один единый биологический объект.       Магия крови примитивна в своей жестокости. Ей важен объём. Что, если расширить сосуд?       Если они соединят свои кровеносные системы, став для защиты стены одним организмом… Стена просто потянет кровь из них двоих. Урон разделится пополам.       Это было гениально. Авантюрно. И до тошноты отвратительно.       Омерзение. Животный, липкий, первобытный ужас. Смешать его кровь со своей? Впустить боль этого чудовища в своё собственное тело? Ты в своём уме?! Ты приковываешь себя к утопающему, который гарантировано потянет тебя на дно.       Вы сдохнете оба.       Захлебнётесь тем, что хлынет по общим венам. Вашей отравленной войной юностью. Его гнилью. Твоей грязной кровью. Утонете в одном на двоих кошмаре.       Она знала, что это правда.       Она также знала, что в библиотеке мэнора достаточно томов по тёмной магии. Среди них почти наверняка нет ничего полезного, но она всё равно пойдёт туда и перевернёт каждый стеллаж. Проверит каждую строчку. Потому что она Гермиона Грейнджер. Ей жизненно необходимо исчерпать все ложные пути, расшибиться о каждую закрытую дверь и до конца вымотать свой мозг, прежде чем смириться и согласиться на единственный вариант, который у неё остался.

***

      Площадь Гриммо, 12.       Гермиона четыре раза постучала древком палочки по обветшалой чёрной двери, выбивая ритм.       Тук… Тук-тук… Тук.       Я один… Всё чисто… Открывай…       Старый жест придуманный во время войны. Ни она, ни мальчики так и не смогли отучить себя от этой параноидальной привычки.       За дверью послышалось копошение, а затем шаркающие шаги.       — Гарри, привет! — затараторила Гермиона, едва тяжёлая створка успела приоткрыться, и сильнее прижала пухлый бумажный пакет к груди.       Она приподнялась на носочках, заглядывая ему за спину. Гарри устало привалился к дверному косяку. Круглые очки сидели на кончике носа немного криво – точно только надел.       Сколько сейчас времени? Наверное, он спал.       — Джинни дома?       Гарри ущипнул себя за переносицу, явно бурно осмысливая сказанное сквозь сонную пелену. Она переминалась с ноги на ногу. Растрепавшиеся кудри выбились из слабого хвоста, падая на лицо дикими пружинами. Губы пересохли, покрылись мелкими трещинами и свежими, искусанными в кровь ранками.       — Нет, она в Норе. Тебе…       — Плохо, — оборвала она. — Вместе дело пошло бы…       Гермиона осеклась. Поджала израненные губы так сильно, что они превратились в тонкую белую линию, и нервно мотнула головой. Волосы окончательно рассыпались по тонкой шее и острым, напряжённым плечам.       — Нет-нет, не плохо — хорошо. Тем лучше. Ей не нужно знать. Можно я пройду?       — Да, конечно, — только Гарри отступил на шаг, как она начала протискиваться внутрь, больно задевая его плечом. — Да что случилось то?       Вопрос улетел в пустоту – Гермиона уже стремительно шагала по коридору. Когда Гарри вошёл на кухню, она как раз перевернула свой бумажный пакет вверх дном. Ингредиенты с шуршанием посыпались на стол, образуя хаотичную горку. Пузырёк с тёмно-янтарным экстрактом бадьяна чуть не докатился до края столешницы, но Гермиона, не глядя, поймала его.       — Я возьму твой котёл? — вопрос был чисто номинальным, потому что она уже вовсю гремела дверцей нижнего шкафчика, выуживая оттуда тяжёлый чугунный котелок. Звякнул металл о металл — там же обнаружился второй, поменьше. Хорошо. Он ей тоже понадобится.       — Бери.       Он замер в дверях, ошарашено наблюдая за этим ураганом. Будто при таком состоянии его «нет» могло бы что-то остановить. Наконец он опустился на стул и растёр лицо ладонями – сонливость как рукой сняло, сменившись тем серьёзным, сосредоточенным выражением, которое он обычно приберегал только для работы.       — Гермиона. А теперь стоп. Что, чёрт возьми, происходит?       Она замерла у раковины. Из переполненного котелка через край лилась вода, с плеском разбиваясь о металл. Гермиона со свистом выдохнула, завернула вентиль и, глядя, как вода медленно утекает в слив, завела обе руки за голову – сжала пальцами затёкшую шею.       — Я не знаю. Всё сложно.       — Потрудись объяснить.       — Не хочу, — она вскинула на него упрямый, колючий взгляд.       Прежде чем ставить на огонь, Гермиона развернула один из свёртков в вощёной бумаге. Внутри был серебряный порошок, мелкий, как пудра, холодно поблескивающий в свете лампы. Она высыпала его в холодную воду и несколько раз медленно провела по дну деревянной ложкой. Серебро растворялось неохотно, оставляя за собой мерцающий шлейф. Щёлкнул газ, под чугунным дном расцвёл синий венец пламени.       — Не сейчас, Гарри. Пожалуйста.       Бесконечность:0. Очередная блестящая победа Мальчика-Который-Выжил!       Пока раствор набирал жар, она распечатала деревянный контейнер с защёлкой. Внутри на слое влажного мха, чтобы не пересыхала, лежала кожа бумсланга. Серо-зелёная, тонкая, шелестящая, как сухой лист. Гермиона переложила её на разделочную доску, взяла нож и принялась медленно нарезать поперёк чешуйчатого рисунка, тонкими полосками. Кожа поддавалась с лёгким хрустом. Потом в ход пошла тяжёлая каменная ступка.       — Варить это... — Гарри кивнул на россыпь ингредиентов, сцепив руки в замок. — Для него... Тебе не кажется, что это уже за гранью, Гермиона?       — Какая разница? — буркнула она, не подняв головы. Первый удар пестиком пришёлся вскользь, второй – точнее. Твёрдая чешуя не сдавалась с первого раза. Нужно было работать с нажимом, растирая круговыми движениями. — И вообще, это не для Малфоя.       — Заметь, я не назвал фамилий.       Рука замерла. Гермиона прикусила губу.       Осечка.       — Да ладно тебе. Будто трудно догадаться, — она попыталась коротко рассмеяться.       Девушка отложила ступку с полурастёртой кожей.       Это займёт время, пусть пока постоит.       Потянулась к пипетке. Взяла пузырёк с соком бубонтюбера, слегка покрутила в пальцах: густой, желтовато-зелёный, маслянистый, с едким запахом, который бьёт в нос даже сквозь стекло. В чистом виде прожжёт и котёл, и руки.       Она добавила в небольшую мерную колбочку очищенной воды, потом осторожно – по капле, считая ввела сок бубонтюбера. Мутное жёлтое облачко медленно растворилось в воде, окрашивая её в бледный топазовый цвет.       — Тебе не приходило в голову, что было бы гораздо проще дать ему там просто сгнить? — негромко спросил Гарри, потирая виски.       — Что?       — Ну, а что? Серебряная настойка. Ингредиенты для твоей противопроклятной мази. Я умею складывать два и два, Гермиона.       — Я не об этом, Гарри!       — А я об этом, — отрезал он. — Посмотри на себя в зеркало. Выглядишь паршиво.       Гарри в большинстве случаев был самым добрым человеком на свете, который не обидел бы муху. Но иногда эта доброта имела острые края.       — Спасибо, Гарри! Именно это мечтает услышать любая женщина! — вспылила она, резко подняв голову.       Пипетка в пальцах дрогнула, и капля сорвалась мимо колбочки, шлёпнулась на стол и мгновенно оставила крошечное белёсое пятно на дереве. Гермиона зашипела, откладывая пипетку, и бросилась за тряпкой.       — Поражаюсь, как Джинни с тобой живёт при такой-то тактичности!       — Брось, — отмахнулся он, посерьёзнев. — Ты прекрасно знаешь, что я за тебя боюсь.       Гермиона тёрла пятно и дышала через раз, разрываемая между злостью и удушающим стыдом.       — Веришь нет? Я не желаю ему смерти. Мне на него глубоко плевать. Пусть живет или хоть трижды загнётся. Но ты – ты моя семья. Ты, Джинни, Рон. Всё, что у меня есть. Я не хочу видеть, как кто-то из вас страдает. Он не заслужил этого. Ничего из этого. А уж тем более – твоего здоровья.       Она заметила, как его взгляд смягчился, потом погрустнел и ушёл куда-то мимо неё. Куда-то в прошлое. Но Гермиона уже не могла остановиться.       — Он мой подследственный, Гарри! — голос сорвался почти на крик. — Отчего у тебя всё так просто? Ты вообще представляешь, что со мной сделают, если он умрёт прямо во время проверки? Кингсли с меня живьём шкуру спустит! А потом прибегут его чокнутые родители. У меня времени в обрез, я не хочу погрязнуть в судах!       Карьера. Суды. Кингсли. Всё правда.       И всё — не то.       Руки задрожали.       Вода в котле к этому времени уже подрагивала у дна мелкой зыбью – достаточно горячая. Самое время.       — Зелье не помогает? — голос Гарри стал на порядок мягче.       — Помогает. Но там всё гораздо хуже.       — Насколько?       — Мне нужно минимум пять ревизий, — она отвернулась к плите, вцепившись обеими руками в край столешницы. — Пять, Гарри. При самом лучшем раскладе. Две я провела, но зелья…       — Всего на четыре порции, я помню. Но я не могу дать тебе больше. Без заключения колдомедика пить его на постоянной основе опасно. Оно вызывает жуткое привыкание, и…       — Я знаю. И не прошу больше.       Гермиона заставила себя выпрямиться. Процесс не терпел промедления. Она поочерёдно влила в котёл разбавленный сок бубонтюбера – жидкость чуть помутнела, потом добавила экстракт бадьяна — несколько капель из тёмного пузырька, коричневато-золотистых, пахнущих анисом. Раствор приобрёл зеленоватый отлив.       Последнее.       Она взяла маленький стеклянный флакончик. Слеза феникса – её оставалось совсем чуть-чуть, на самом дне. Гермиона осторожно наклонила его над котлом, задержала дыхание и ждала, пока одна-единственная капля, прозрачная и почти невидимая, не сорвётся сама.       Дорого же он ей обходится.       Над котлом с шипением взвился зеленоватый дым – тонкий, прозрачный, пахнущий чем-то вроде сосны после дождя. Верный признак начавшейся целебной реакции.       Гермиона быстро сдвинула котёл с огня.       — Как ты себя чувствуешь?       — Так же, как выгляжу, — она выдавила сухой смешок, больше похожий на кашель. — Всю неделю торчу в Архиве. Пытаюсь понять, как минимизировать последствия от стены для него. Не уверена, что у него хватит крови на оставшиеся жгуты. Если первые два вызвали такое воспаление… Гарри, ты бы видел. При всём моём отношении к Малфою, это было ужасно. Он просто упадёт замертво на середине, и всё пойдёт прахом.       Пока остывала настойка, она занялась мазью. Второй котелок — тот, поменьше, поставила на слабый огонь. Влила масляный экстракт бадьяна – такой тягучий и почти чёрный. Он медленно пополз по дну, заполняя его блестящей маслянистой плёнкой. При нагреве по кухне поплыл густой, смолистый запах – тёплый, пряный, с горьковатым шлейфом.       Гарри нахмурился, подавшись вперёд.       — Погоди. При чём тут кровь?       — Это как с пещерой Волдеморта. Чтобы открыть её, пришлось заплатить цену. Вот он и платит. Там ещё куча защитных рун Люциуса. Я думала, ты догадался.       — Да откуда? Ты же партизанишь, ничего не рассказываешь, — Гарри раздражённо повёл плечами. — Стоп, а почему тогда Люциус не откроет? Это же логичнее и проще?       — Вот именно – очевидно. Я же говорила: «семейные драмы». Люциус заперся в кабинете.       — Я, чёрт возьми, не думал, что «семейные драмы» это позволять своему сыну заниматься членовредительством. И что Драко?       — Он… ведёт себя на удивление прилично. Малфой не из тех, кто откровенничает со мной о своей семье. Так что это просто мои догадки и его неосторожные слова. Люциус не хочет пачкать руки. Из-за меня. Из-за того, что проверку ведёт.…       Скажи. Скажи это слово. Ты можешь. Ты говорила его вслух сотни раз. Почему сейчас застряло?       — Не смей, — голос Гарри хлестнул, как кнут. — Не в этом доме.       — Прости, — Гермиона устало махнула рукой. — В общем, его величество оскорблено моим присутствием. И это отличный способ нагадить Министерству. Драко ведь официальный ассистент, его крови достаточно для ритуала, так зачем Люциусу напрягаться? А то, какими усилиями это даётся сыну… Люциуса не волнует.       — Конченный ублюдок.       — Да. Но знаешь что странно? Драко вообще его не защищает. Почти всегда молчит и делает, что велят. Ни разу не огрызнулся с того раза в лифте. Мне кажется, он пытается сотрудничать со мной настолько, насколько способна его чистокровная гордость.       Гарри поднялся, подошел к плите и опёрся руками о край стола – заглянул в котелок поменьше. Масляная основа уже прогрелась, по краям начали лениво расходиться первые пузырьки.       — К чёрту, Гермиона. Я сам сказал тебе, что без тебя там не разберутся, но я был полным идиотом. Прости. Я чувствую себя соучастником. И за то, что зелье отдал, и за то, что втянул. Иди к Кингсли. Или к Огдену. Пусть передадут дело любому другому аврору.       — Не могу, — покачала головой она, не отрываясь от котла. — Чувство, будто я уже зашла в воду по горло. Назад дороги нет, а впереди только глубина. И одному Мерлину известно, умею ли я вообще плавать. От меня ждут результата. Ведь по моей вине всё началось. Сидела бы тихо – его бы отпустили.       По твоей вине. Именно.       Ты это запомни.       Гарри помолчал несколько секунд, глядя на её сгорбленную спину.       — Господи... Ладно. Чем помочь? Говори, я сделаю.       Гермиона слабо улыбнулась, и в потухших глазах впервые за вечер мелькнуло что-то тёплое.       — Я люблю тебя, Гарри, — она потянулась к маленькому, закрытому притёртой пробкой, пузырьку с желчью дракона. Взяла его двумя пальцами, осторожно, так, как берут что-то опасное. — Давай я введу желчь дракона, а ты постепенно добавишь порошок двурога. Только медленно, не торопись. Пока будешь мешать, я закончу с кожей бумсланга.       Гарри кивнул, занял место у котелка. Взял деревянную ложку.       — Готов.       Гермиона наклонила над котлом самый краешек пробки, и позволила упасть одной капле. Другой. Третьей. Реакция началась мгновенно.       Со дна рванули крупные пузыри, в воздух выплюнуло густое облако чёрного едкого дыма. Они оба отшатнулись, закашлявшись. Гермиона прикрыла нос и рот запястьем.       — Мерлин… — прохрипел Гарри, щурясь сквозь слезящиеся глаза.       — Это нормально, — выдавила она, тоже хрипло. — Так всегда. Мешай.       Он начал медленно, осторожно помешивать масляную основу против часовой стрелки. Бурление постепенно успокаивалось, чёрный дым рассеивался. Жидкость становилась плотнее, гуще, начинала тянуться за ложкой.       Гермиона вернулась к ступке.       Кожа бумсланга так и ждала своего часа. Она снова взяла пестик и навалилась уже не аккуратными движениями, а с силой, продавливая вес всего плечевого пояса. Сначала кожа ломалась на мелкие фрагменты, потом начинала отдавать тёмный, жирноватый, почти металлически блестящий порошок.       — Я тебя тоже люблю. Мы все тебя любим, Гермиона, — сказал Гарри. Его голос ещё не совсем восстановился после дыма. Он аккуратно придерживал ложку, левой рукой взял свёрнутый конвертик с порошком двурога. — А Рон… Ты хочешь ему рассказать?       — Нет! — отрезала она.       Пестик в её руках сорвался, едва не смахнув ступку на пол.       — Прошу тебя, Гарри, молчи. Он начнёт орать. Напомнит мне школу, напомнит, как Малфой на нас смотрел, вспомнит Беллатрису, пытки… Я всё это знаю, Гарри! Я помню это лучше, чем кто-либо, поверь мне. Но сейчас я просто… не выдержу этого разговора.       — Но когда-то же придётся.       — Когда-то. Надеюсь, до этого ещё далеко.       Она принялась ритмично, с силой растирать порошок. Взгляд расфокусировался, растворившись в дождливой пустоте за тёмным кухонным окном.       Гарри тем временем начал медленно всыпать порошок двурога, непрерывно мешая. Ложка начала ходить тяжелее, оставляя за собой чёткий след, который уже не затягивался сразу.       — А получается-то отлично, — заметил он, заглянув в котёл. Бурлящая субстанция стала плотной, приобрела глубокий, матовый чёрный цвет. — Я бы сказал – идеально.       Гермиона перевела пустой взгляд на варево.       — Ужасно.       — Да брось, посмотри на консистенцию. И цвет отличный.       Она отложила пестик и посмотрела на свои ладони.       Руки хирурга. Ты всегда умела делать это хорошо.       Даже на войне.       Особенно на войне.       — Да. В этом и ужас, Гарри. Всё выходит идеально. А ведь я с самой войны к котлу не прикасалась. Представляешь? Все котлы выкинула. Я собственно поэтому и пришла к тебе – потому что у меня дома ничего нет.       — Гермиона…       — Прости меня. Пожалуйста, прости.       За что именно? Список длинный. Выбирай любое.       Гарри отложил ложку, подошёл ближе и тяжело опустил ладонь ей на плечо.       — Грюм сделал правильный выбор тогда, — тихо произнес он. — По крайней мере, я себя так утешаю.       — Я тоже.       Он сглотнул вставший в горле комок и горько улыбнулся:       — Знаешь, я ведь почти не бывал здесь, пока мы мотались по рейдам. Потом просто избегал этого дома. А когда всё-таки вернулся жить, поймал себя на мысли, что не помню, где что лежит. Моё тело позволило мне забыть. А твоё – нет. Мне жаль, Гермиона. Мне правда очень жаль.       — Не надо, — она шмыгнула носом. — Давай не об этом. Я почти закончила. Откупорь бутылочки – нужно будет всё перелить. А я закончу с мазью.       Дальше они работали молча.       Гермиона вернулась к ступке. Кожа бумсланга дошла наконец до нужной кондиции. Перед снятием с огня она добавила её в котелок, и молча кивнула Гарри, тот подхватил ложку и сделал последние несколько оборотов. Мазь приобрела ещё более глубокий чёрный цвет и специфический маслянистый блеск, будто её полировали изнутри.       Гарри аккуратно придерживал узкие стеклянные горлышки, а Гермиона рукой разливала настойку по флаконам. Густую пасту она с тихим шлепком переложила широким половником в стеклянную банку с притёртой пробкой. Сложила всё обратно в пергаментный пакет.       — Гарри… Спасибо, — Гермиона вдруг рванулась вперед, утыкаясь лбом ему в плечо и обессилено обхватывая руками за пояс. — Я твой должник. Навечно.       Он тут же обнял её в ответ, надёжно и крепко, утыкаясь подбородком в макушку. Непослушные, жёсткие кудри щекотали щёки, но он только сильнее сжал руки.       Они стояли посреди погружённой в полумрак кухни. Гарри чувствовал, как её бьёт мелкая, едва заметная дрожь, слышал её рваное, прерывистое дыхание. Он медленно, успокаивающе гладил её по спине, пока не почувствовал, как её острые плечи обмякли, а пальцы, вцепившиеся в его домашний свитер, расслабились.       Только тогда Гарри осторожно отстранил её за плечи, заглядывая в покрасневшие глаза.       — Останься на ужин, — его голос прозвучал очень мягко. — Пожалуйста. Джинни испекла пирог с патокой. Ну, ты же знаешь, я за него душу продам. И картошка с мясом есть. Нормальная, человеческая еда. Тебе нужно поесть.       Гермиона вытерла тыльной стороной ладони нос и слабо, но совершенно искренне улыбнулась.       — Мне бы такую хозяйку домой, — выдохнула она. — Повезло тебе. Ты должен баловать её каждый божий день. Хотя бы в качестве компенсации за то, что она вообще терпит вас двоих. Тебя и Рона.       На губах Гарри мелькнула та самая, чуть хулиганская улыбка, которая появлялась у него только рядом с Джинни.       — О, поверь мне, Гермиона, уж я-то её балую, — он ответил ей нарочито серьёзным тоном, но с явным, совершенно недвусмысленным подтекстом.       До Гермионы смысл сказанного дошёл лишь секунду спустя. Её бледные щёки мгновенно вспыхнули густым румянцем.       — Мерлин, Гарри! Замолчи, я не хочу знать, чем вы там занимаетесь! — она зажала уши ладонями и крепко зажмурилась. — Ля-ля-ля! Ничего не слышу!       Гарри искренне, раскатисто расхохотался, глядя на её чисто девичье, школьное смущение. Не выдержав, Гермиона рассмеялась следом.       Смотри. Смеёшься. Со всем этим внутри – смеёшься. Может, ты и правда умеешь плавать?       — Марш мыть руки, — с мягкой улыбкой скомандовал Гарри, когда они немного успокоились, и потянулся к верхнему шкафчику за тарелками. — Сейчас накрою на стол.