2

— Пойдём. — Куда и зачем? — Отсюда и чтобы не мозолить глаза врачам в неприёмные часы. Ты что, думаешь, твой угрюмый вид их сильно воодушевляет?.. — А если что-то… — Позвонят. Мы будем недалеко. — А если… И Дори сглатывала, чтобы поскорее забыть, не дав себе распробовать, это «если»: — Позвонят. Мы будем недалеко. Я со всеми уже договорилась. Диалог был уже не новым; каждый день с тех пор, как они прибыли в Мондштадт и положили Авиталь и Рахима в больницу, — повторялся в различных вариациях. И каждый раз Джавад, что характерно, в результате всё-таки сдавался; но сегодня — как-то особенно упрямо и безучастно пялился в одну точку бледно-белой стены больничного покоя. Дори не выдержала в итоге; схватила его за руку, на запястье которой по-прежнему неуместно цветнел сувенирный браслет, — и потянула за собой: — Пошли. — Но результаты диагностики… — …будут только послезавтра в лучшем случае, — он послушно плёлся за ней, так что это она произнесла уже на лестнице, куда свернула, чтобы не ждать лифта. Когда шли мимо ресепшен, он молчал, а девушка в больничной шапочке проводила их обрадованным, кажется, взглядом; когда вывалились на пышущую солнцем улицу — снова завозражал: — Ну хорошо. Идём тогда в гостиницу. — И нахрена, чтоб там точно так же взглядом стены бурить? — Дори тянула его дальше. Между ней и Джавадом постепенно прорастала привязанность — непретенциозная, тихая, по-своему неизбежная. Им много уже, пугающе много не имело смысла в явном виде говорить друг другу — но тогда это не пугало, тогда другое пугало гораздо больше; слишком сильно; тогда ничего кроме того, другого… бояться не оставалось ресурса. И тот диалог — каждодневный, почти привычный, — был на самом деле длиннее, просто озвучивался не целиком: — Ты не понимаешь. — Всё я понимаю прекрасно. — Но у меня там отец! — А у меня сестра! И только в этот день отчего-то — может, ощутив себя вправе из-за того браслета? — Дори, заворачивая уже на бульвар, позволила себе завершить этот неозвученный диалог вслух: — Ты мне вообще-то тут адекватным нужен. А будешь постоянно сидеть, смотреть стену и всё это внутри себя перемалывать, так долго таковым не останешься. Так что… — она поглубже вдохнула издевательски весенний поющий воздух, — всё исключительно из корыстных интересов, как видишь. Джавад в ответ чуть крепче сжал её руку; она сочла, что это хороший знак. А Мондштадт орал: весной, фотовспышками, пёстрыми вывесками, разноцветными упаковками на витринах. Дори остановилась перед какой-то: — Давай хоть карты возьмём, отвлечься? Джавад утвердительно промолчал. Расплачиваться не слишком оказалось удобно — хорошо, в кармане валялась подходящая купюра, — но Дори, будто суеверно опасаясь, что он сбежит, отпустила его руку, лишь когда они примостились за одним из летних столиков в уже знакомой кафешке. Карты оказались дешёвыми, бумажными, подминались на сгибах, если неаккуратно тасовать; ну, зато картинки там были яркие. Мельницы во всех ракурсах; храм Барбатоса; штаб Ордо Фавониус, предусмотрительно сфотографированный лишь издалека; какие-то местные легендарные личности, из которых Дори практически никого не знала. Джавад свой кофе почти не пил, еды себе брать не стал, даже к коварно взятой «на всех» картошке фри не проявил особого интереса. Молчаливо скидывал карты и шарил взглядом по асфальту; но при этом — удивительно — даже в одной общеизвестной карточной игре с обидным названием всё равно не позволял себя обыграть. — Ты что, в уме там, что ли, считаешь? Бита, не бита, что из карт ещё в игре, это вот всё? Он вскинул взгляд из-под бровей: — Ну а как иначе? Дори политкорректно пожала плечами. — Тебе тогда, наверное, скучно? Он чуточку поморщился; отхлебнул кофе: — Ну как тебе сказать… Жаль, конечно, что кубика у нас нет. — Какого кубика? — Игрального дайса, — он тоже пожал плечами, словно отзеркаливая жест. — Ну там, знаешь, хотя бы самого простого, шесть граней, цифры от одного до шести. — Э… прости, а зачем?.. — Да чуть иначе сыграть можно было бы, но… — он не то чтобы осёкся, а как-то затухающе, будто выдохшись, не завершил фразу. — Ладно. Не суть важно, на самом деле. И Дори не  стала тогда акцентировать на этом внимание; и Дори честно позволила обыграть себя в очередной раунд общеизвестной игры, уже понимая, что не имеет тут никаких шансов. Но после этого, с горя заказав себе второй латте, отошла ненадолго; буквально до ближайшего киоска с сувенирной продукцией; буквально достаточно ненадолго, чтобы купить в этом киоске три дайса — шестигранный, восьмигранный и двенадцатигранный. Все три разрисованы были сияющими картинками с мельницами, разумеется; все три пылали в весеннем солнце бирюзовыми блёстками, впаянными в прозрачный пластик; Дори, плюхнув их на стол, саркастически почти пропела: — Играешь в карты — возьми, блин, кубик?.. И Джавад, то ли поняв отсылку, то ли просто обрадовавшись внезапному подношению, едва заметно — но она могла бы поклясться! — краешком губ, но всё-таки усмехнулся. Что — определённо — служило ей главным утешением в следующие два часа, в течение большей части которых он увлечённо вещал: — Так, вот смотри, вот этот, трефовый король… ни черта себе у него грива… позже в интернетах гляну, кто это такой вообще… он у нас будет паладином, а значит, иметь будет следующие характеристики… — и шариковой ручкой черкал на салфетке таблицы. И она не выиграла, разумеется, опять ни одной партии; ну, кроме той, которую он чисто демонстративно провёл, открыв руку им обоим и делая за неё большую часть ходов; и после этого — опять — совсем чуточку, краем губ, но всё-таки усмехнулся. Что — определённо — было важнее всего.