Твоя стихия: Право вести за собой.

После душа Мария надела его рубашку — белую, хлопковую, пахнущую сандалом и свежестью. Она была ей велика, рукава пришлось подвернуть, а подол едва прикрывал середину бедра. Волосы, еще тяжелые от воды, рассыпались по плечам темным шелком. Из гостиной доносились звуки рояля. Том играл Ноктюрн Шопена №20. Музыка была тягучей, как ночной туман над Темзой, и такой личной, что Марии на миг стало неловко — будто она подслушивает его мысли. Каждая нота дрожала, затихала и возрождалась снова. Она подошла со спины, когда он взял последний, самый высокий и тихий аккорд. Тишина, последовавшая за ним, была оглушительной. Мария положила ладони ему на плечи, чувствуя, как напряжены его мышцы. Том не вздрогнул. Он накрыл её ладонь своей, прижался щекой к её пальцам и сидел так несколько секунд, просто дыша с ней в унисон. — Шопен всегда знал о тоске больше, чем остальные, — не оборачиваясь, тихо произнес он. — Но сегодня даже он звучит для меня иначе. Он повернулся на банкетке, и в полумраке его глаза казались бездонными. Когда он потянул её за край рубашки к себе, усаживая на колени, Мария почувствовала, что между ними больше нет ни тайн, ни масок. Его ладони скользнули по её спине, чуть царапая ногтями сквозь тонкую ткань рубашки. Затем — остановились на талии, крепко обхватили, прижимая к себе. Она почувствовала, как его тело снова наливается жаром, как желание в нём поднимается — медленно, тягуче, опасно. Том провёл ладонью по её лицу — большим пальцем очертил скулу, затем — медленно, почти дразняще, провёл по её нижней губе. Его голос был низким, хриплым, в нём чувствовалась едва сдерживаемая страсть: — Как ты себя чувствуешь? Не холодно? Мария слегка улыбнулась и покачала головой. В её взгляде была такая мягкость, такое доверие — что он не выдержал. Том улыбнулся в ответ — тихо, облегчённо, словно отпуская все сомнения. Его губы чуть дрогнули, и он прошептал, почти для себя: — Мне кажется… или я уже влюблён? Она покраснела, отвела глаза, но он не дал ей спрятаться — поднял подбородок, заставляя смотреть в себя, глубоко, без маски. Потом — поцеловал. Поцелуй был тёплым и глубоким, срывающим остатки контроля. Он пил её губы, как глоток воздуха, как желание, которое больше нельзя сдерживать. Одна рука скользнула по её ноге, крепко сжав внутреннюю часть бедра. Тело предательски дрогнуло. Его пальцы медленно поднялись вверх по бедру, под ткань рубашки, скользнули по голой коже. — Я бы занимался с тобой любовью всю ночь… — прошептал он, касаясь её губ. — Не потому что не могу насытиться. А потому что каждое мгновение с тобой — как в первый раз. Как откровение. Он вновь поцеловал — медленно, но с нарастающим огнём, как будто этот поцелуй должен был передать всё, что он пока не успел сказать. Её руки легли ему на шею, притянули ближе, и она прижалась всем телом. Она чувствовала, как между их телами нарастает плотное напряжение — жаркое, дерзкое, почти невыносимое. Он поднял её на руки, перенёс в спальню и опустил на кровать. Но на этот раз не спешил, давая ей право вести. Мария, сидя на нём верхом, опираясь коленями по обе стороны его бёдер, ощущала под собой всю силу его желания. Он был твёрдым, горячим, и каждый её мимолетный изгиб вызывал у него мелкую, едва заметную дрожь в бедрах. Рубашка на ней была расстёгнута, соскальзывая с плеч. Кожа под ней — теплая, гладкая, пахнущая ей. Она наклонилась, волосы упали ему на грудь. Начала целовать его шею — влажно, медленно, чувственно, оставляя следы. Его кожа напрягалась под её губами, грудь вздымалась, он прикусил губу, сдерживая стоны. Она спустилась ниже, оставляя дорожку из горячих поцелуев на его груди, задерживаясь там, где бешено стучало его сердце. А потом спустилась ниже, поцелуями прочертив путь до живота. — Мария… — простонал он, голос срывался. И в этом голосе было всё: благоговение, жажда, подчинение. Он запустил пальцы в её волосы, слегка оттягивая их назад, чтобы заглянуть ей в глаза. Его взгляд был темным, почти черным от переполнявших чувств. Том провел ладонью по её бедру, медленно поднимаясь к ягодицам. Его ладони впились в её бедра, помогая ей, и он громко застонал, когда она начала двигаться. — Я хочу, чтобы ты вела… — шепнул он, — чтобы ты наслаждалась собой… нами… этой ночью. Мария двигалась уверенно и плавно, задавая ритм, который заставлял Тома терять связь с реальностью. Он чувствовал, как её влажное тепло полностью обволакивает его, сжимая в сладком плену. Он зарычал, когда она выгнулась, подставляя грудь его губам. Том накрыл один сосок ртом, пробуя его на вкус, слегка прикусывая, и Мария вскрикнула, вонзая ногти в его плечи. Движения стали быстрее, глубже. — Ты… моя стихия… мой огонь… моя погибель, Мария… Она застонала, дёрнулась, прикусила его плечо, не в силах больше сдерживаться. Её тело дёргалось в конвульсиях желания, пока он шептал ей на ухо горячие признания, скользя ладонями по спине и вниз, к бёдрам, удерживая темп, направляя, усиливая её экстаз. — Не останавливайся… — выдохнул он, срываясь. — Я хочу видеть, как ты горишь. И она горела. До конца. До мурашек. До боли в пальцах, вцепившихся в его плечи. До крика, который вырвался из её груди, когда разрядка накрыла её волной — долгой, тяжёлой, сладкой. Том чувствовал, как её внутренние мышцы ритмично сжимаются вокруг него, вытягивая из него последние остатки контроля. — Я хочу, чтобы завтра каждое твоё движение было наполнено воспоминанием обо мне, — прошептал он у самого уха, и горячее дыхание обожгло её кожу. — Чтобы, когда ты прикоснёшься к себе, ты вспоминала мои руки. Когда закроешь глаза — мои губы. Когда вдохнёшь — мой запах на твоей коже. Он не дал ей остыть. Его движения стали глубокими, мощными, почти отчаянными. Он вжимал её в себя так сильно, будто пытался срастись с ней кожей. Его голос стал ниже, грубее, едва сдерживая себя: — Я хочу, чтобы ты не смогла забыть, как я заставлял тебя дрожать. Как твой голос срывался от удовольствия. Как твоё тело отзывалось на каждое моё прикосновение. — А если ты всё же попытаешься забыть... — его губы скользнули к шее, — я напомню. Снова. И снова. Пока ты не запомнишь меня каждой клеткой… Его тело напряглось, он вжал её в себя и закрыл глаза, позволяя себе уйти в эту бездну. Том кончил с её именем на губах, и этот стон был сокрушительным — хриплым, животным звуком человека, который только что отдал всё, что у него было. Они остались сплетёнными — в дыхании, телах, пальцах. Он гладил её волосы, она лежала на его груди, слушая, как бьётся его сердце. Он прошептал, не отрывая взгляда от её волос: — Мне давно не было так хорошо... Ты переполняешь меня чувствами... Том прижал её к себе крепче, как будто боялся, что это мгновение может улетучиться. Она уткнулась в его грудь, позволяя себе наконец расслабиться, и вскоре её дыхание стало ровным и тихим — она уснула, нежно прижавшись к нему, под стук его сердца — самого искреннего и настоящего в этой ночи.