«Слишком хорошо»: Магия в белой рубашке.

Мария проснулась медленно, будто её тело не хотело отпускать сон — или ту реальность, в которой всё ещё чувствовались его прикосновения. Простыня была смята, прохладная, но её кожа оставалась горячей, как будто память о нём впиталась в каждую клетку. Она потянулась, тихо выдохнув — и сразу почувствовала: мышцы ноют сладко, приятно. Внутри отозвалась лёгкая дрожь, тело вспомнило каждое движение, каждое прикосновение, каждое его слово, шепот на ухо: «Ты сводишь меня с ума…» Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. На губах заиграла полуулыбка. Образы вспыхивали, как вспышки фотоаппарата: как он снял с неё платье… как она целовала его в шею… как он держал её, гладил по спине, прижимал ближе, шептал её имя — «Мария…» — в самый момент, когда она теряла связь с реальностью. Щёки порозовели — жарко и глубоко. Она невольно прикусила губу, вспомнив, как он гладил её бёдра, как смотрел в глаза, как будто видел в ней не просто женщину, а весь мир. Её ладонь скользнула по простыне туда, где недавно лежал он. Холодно. Но всё ещё пахло им. И тут — звук. Глухой стук чего-то на кухне. Слабое шипение. Посуда. Запах кофе — крепкий, насыщенный. И… жареный хлеб? Мария приподнялась, чувствуя, как внутренний трепет плавно сменяется нежностью. Он готовил завтрак. После той ночи. После всего. Без слов. Без обещаний. Она провела рукой по волосам, слегка растрёпанным после сна и страсти. Откуда-то из глубины всплыло тёплое чувство… почти домашнее. «Боже… — подумала она, — неужели всё действительно началось?» Мария медленно поднялась с постели, укутавшись в простыню, но взгляд её скользнул на лежащую рядом — рубашку Тома. Она лежала на спинке кресла, как будто он специально оставил её для неё. Белая, чуть великоватая, с запахом, от которого у неё дрогнуло внутри. Она взяла её осторожно, почти с трепетом, и накинула на себя. Рубашка мягко легла на плечи, запахнувшись на голое тело, прикрывая самые откровенные следы страсти, но будто подчёркивая их изнутри. Мария застегнула пару пуговиц, оставив верх открытым — воротник чуть спадал с плеча. Сердце билось чаще, чем надо. Лёгкое смущение разлилось внутри — не тревожное, нет. Тёплое. Смущение от осознания, что это не сон. Что он — в её жизни. Что она — в его рубашке. Она прикусила губу, поправляя волосы, и шагнула в коридор, босиком, стараясь не шуметь. Звук из кухни стал отчётливее — лёгкое шипение масла, глухой скрежет сковородки, и, наконец, его голос. Он что-то тихо напевал — как-то рассеянно, но мелодично. Она остановилась в дверях, прижавшись к косяку. Том стоял у плиты, в домашней рубашке, волосы чуть взъерошены. Он жарил яйца, рядом уже стояли два аккуратно поджаренных тоста. На столе — две чашки кофе, и даже вазочка с парой полевых цветов. Он не заметил её сразу. А когда повернулся — и увидел её, в своей рубашке, с растрёпанными волосами, чуть смущённую, с этой осторожной, проснувшейся улыбкой — на его лице появилось нечто большее, чем просто нежность. — Доброе утро… — тихо сказала она, чувствуя, как прохладная ткань его рубашки касается её бёдер. Том подошёл ближе, медленно, будто боялся спугнуть. Провёл пальцами по её щеке, опустив взгляд на рубашку, с лёгкой полуулыбкой. — Ты выглядишь в ней… слишком хорошо, чтобы я мог думать о еде, — прошептал он, наклоняясь ближе, целуя её в висок. — Садись. Завтрак готов. Или… мы можем снова вернуться в кровать. Она рассмеялась, уткнувшись лбом в его грудь, и впервые за всё утро ей захотелось одного: чтобы это утро длилось как можно дольше.