«Я буду видеть его каждое утро»: Последний костер Хайленда.

Последняя вечеринка на озере не была шумной. Это не был праздник в привычном понимании — скорее, это походило на попытку задержать дыхание перед долгим погружением. Небо над Лох-Нессом окрасилось в глубокий индиго, и первые звезды начали дрожать в холодной вышине. Уилл развел костер прямо на берегу, в старой каменной чаше. Пламя лизало сухие ветки плавника, выбрасывая в сумерки снопы оранжевых искр, которые тут же гасли над черной водой. Вики притащила из дома целую гору пледов и термос с горячим сидром, в котором плавали палочки корицы и дольки яблок. Она старалась шутить, включала музыку на маленькой колонке — какой-то мягкий инди-фолк, который путался в шуме прибоя. — Знаете, — сказала она, протягивая Марии кружку, — я буду скучать по этому холоду. В Лондоне он другой — колючий и злой. А здесь... здесь он как будто обнимает. Уилл сидел чуть в стороне, вороша угли длинной палкой. Он почти не вступал в разговор, но его присутствие больше не ощущалось как угроза. После разговора в машине и брошенной в озеро монеты между ним и Томом воцарилось странное, мужское перемирие — молчаливое признание того, что судьба уже всё решила за них. Том сидел на бревне, притянув Марию к себе. Она буквально врасла в его бок, спрятав ладони в широких рукавах его кашемирового джемпера. Он не сводил глаз с огня, но его пальцы непрестанно двигались, поглаживая её плечо, плетя невидимую сеть из прикосновений. — Посмотри, — тихо сказал он, указывая на противоположный берег, где в темноте мерцал одинокий огонек фермы. — Там кто-то сейчас тоже сидит у камина. И они даже не подозревают, что здесь, на этом берегу, сейчас меняется чья-то вселенная. Мария подняла голову, глядя на его профиль, очерченный золотом костра. — Тебе не кажется, что Шотландия нас не отпускает? — прошептала она. — Будто озеро хочет, чтобы мы остались здесь навсегда, застыли в этом моменте, как мухи в янтаре. Том повернулся к ней. Его взгляд был тяжелым, наполненным той самой нежностью, от которой у неё перехватывало дыхание. — Оно не отпускает, потому что знает: мы вернемся. Оно просто берет с нас залог. Вики и Уилл ушли к дому за новой порцией дров, и на берегу стало совсем тихо. Только треск поленьев и мерный плеск воды о гальку. Мария залезла рукой в карман своего пальто и вытащила маленькую подвеску на тонкой цепочке — простое серебряное кольцо, которое она носила на шее. Она сняла его и вложила в ладонь Тома. — Возьми, — сказала она, и её голос дрогнул. — Не как обещание ждать. А просто... чтобы в твоем доме в Лондоне была часть меня. Пока я не приеду и не заберу его обратно. Том долго смотрел на серебро на своей ладони. Он сжал кулак, прижал руку к своим губам и закрыл глаза. — Я положу его на свою ночную тумбочку, — ответил он, и в его голосе была такая глубина, что Марии показалось, будто само озеро отозвалось эхом. — И каждое утро, открывая глаза, я буду видеть его и знать: обратный отсчет идет. Семь дней до твоего вылета. И сто восемьдесят дней до твоего возвращения. Когда костер начал затухать, превращаясь в тлеющие угли, они вчетвером стояли у кромки воды. Уилл вдруг обернулся к Марии и, коротко взглянув на Тома, подошел и крепко, по-дружески обнял её. — Береги себя в своей России, — негромко сказал он. — И помни: если этот британец будет плохо себя вести — мой телефон всегда включен.