Глава IV

— Оставайся до утра, — голос Димы звучал ровно, пока он убирал аптечку в шкаф. — Потом к родителям поедешь, в Тулу. — Я не могу, Дим... Неудобно, — прошептала Ирина. — Нормально всё. В зале ляжешь, отец всё равно на дачу уехал, никто тебя не побеспокоит. — Спасибо тебе. Дима едва заметно усмехнулся, но в глазах всё равно читалась тень перенесенной обиды. — Спасибо не булькает. Пойдём уже. Они вышли из кухни в его комнату. Здесь всё казалось застывшим во времени, но при этом обжитым: типичное жилище студента, где учебники вперемешку соседствовали с личными вещами. На стене висел старый общий снимок их класса — они там ещё совсем дети, стоят в обнимку на фоне школы. На полках теснились ряды классики — Достоевский, Толстой, а рядом, что было совсем непривычно для их возраста, тяжелые тома в темных переплетах с золотым тиснением. В углу, на полке повыше, стояла икона Божией Матери, перед которой лежала пара четок. Пока Дима рылся в шкафу, выуживая чистое полотенце и одежду, Ирина подошла к его столу. Среди конспектов и разбросанных ручек лежала массивная раскрытая книга. — Что он читает? — пробормотала она, взглянув на обложку. «Библия». Ирина опустила глаза на страницу. Заголовок гласил: «Книга пророка Аввакума». — Зачем ты по моему столу лазаешь? — Дима обернулся, держа в руках стопку белья. — Вот, возьми, это чистое. — Да так, просто интересно стало, — она отложила бельё на стул и, ведя пальцем по строчкам, начала читать вслух, медленно, пробуя на вкус странные, тяжелые слова: — «Пророческое видение, которое было пророку Аввакуму. О Господь, сколько же мне взывать о помощи, пока Ты услышишь? Сколько кричать Тебе о насилии, пока Ты спасешь? Зачем Ты даешь мне видеть несчастье, и безучастно смотришь на беду? Передо мной — разрушение и насилие, поднимаются рознь и разлад. Из-за этого Закон утратил силу, и нет больше справедливости. Нечестивые взяли верх над праведными, и порочным стал правый суд». Она замолчала, глядя в одну точку, а потом тряхнула головой, отгоняя нахлынувшее чувство дежавю. Эти слова слишком сильно резонировали с тем, что произошло с ней час назад. — Фигню какую-то читаешь, Дим. Мрачно всё это. Дима подошел, забрал книгу и аккуратно закрыл её, закладывая страницу закладкой. — Нормально, ничё не фигня. Он посмотрел на её разбитое лицо, потом на книгу. — Иди в ванную, умойся. Я тебе свою футболку положил и штаны спортивные, они велики будут, но зато удобно. В комнате повисла неловкая пауза. Ирина стояла среди его книг, икон и студенческого беспорядка, чувствуя себя здесь совершенно лишней, но в то же время — впервые за долгое время — на своем месте. Дима стоял у стола, и в тусклом свете настольной лампы его лицо казалось старше, чем на том фото со школьного выпускного. — Ложись, Ир. Завтра будет завтра. *** Утро в квартире Аввакумовых было тихим и серым. Ирина проснулась на диване в зале от непривычного холода и тянущей боли в теле. С трудом поднявшись, она на цыпочках подошла к приоткрытой двери в комнату Димы. Он спал на животе, зарывшись лицом в подушку. Одеяло сползло, обнажив его спину и плечи. Дима спал без футболки, и в утреннем полумраке его фигура выглядела на удивление крепкой, спокойной и настоящей. В этой открытости не было позы или вызова — только беззащитность человека, который находится у себя дома. На его лопатке виднелся небольшой шрам, а ритмичное дыхание наполняло комнату ощущением абсолютного мира. — Спит... — едва слышно прошептала Ирина. Она ушла в ванную, стараясь не шуметь. Глядя в зеркало на свои синяки, она механически умывалась холодной водой, когда телефон, лежащий на стиральной машинке, завибрировал. Артём. Сердце Ирины мгновенно пустилось вскачь. Она не успела нажать на кнопку, как посыпались сообщения вперемешку с пропущенными: «Иришка, прости меня, я всю ночь не спал, я выл на луну без тебя...» «Мне плохо, я умираю, вернись...» «Ты же знаешь, как нам было хорошо в ту ночь... Никто тебя так не почувствует, как я...» Ирина прислонилась лбом к холодному кафелю. Эти сообщения действовали на неё как наркотик. Артём умел раскачивать её нервную систему до предела: от дикой боли до животной страсти, от ненависти до всепоглощающей тяги. Это была опасная, больная, но невероятно яркая стихия. Она вспомнила его руки, его запах, его бешеный напор — и по телу пробежала дрожь. Он возбуждал в ней что-то темное, первобытное, заставляя чувствовать себя «живой» через страдания. В этот момент в коридоре послышались шаги. Дверь ванной была неплотно прикрыта. — Ир? Ты там? — сонный, низкий голос Димы подействовал на неё как холодный компресс. Она посмотрела на экран телефона, где всё еще мигало имя Артёма, а потом перевела взгляд на щель в дверях. Там, за стеной, был Дима — человек, который вчера молча обрабатывал её раны, который читал древние книги о справедливости и не требовал ничего взамен. Дима не раскачивал её нервы, он их лечил. Но Дима Аввакумов — друг, а Артём Юрьев — мужчина. — Я сейчас, Дим... — отозвалась она, стараясь придать голосу твердость. — Сейчас выйду. Ирина судорожно заблокировала телефон, когда шаги Димы удалились в сторону кухни. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что делает что-то непоправимое, но голос Артёма в голове, его слезы и обещания жгли сильнее, чем синяки на лице. Она села на край ванны и начала быстро печатать, стараясь, чтобы стук пальцев по стеклу не был слышен за дверью. Ирина: «Зачем ты это сделал? Зачем ты меня ударил? Мне так больно, Артём...» Артём: «Иришка, клянусь, я сам не свой. Я увидел, как ты смотришь на этого Аввакумова, и у меня всё помутилось. Это от любви, дура ты моя! Я не могу делить тебя ни с кем. Вернись, я уже всё убрал. Я буду на коленях стоять, пока не простишь. Если не придешь — я за себя не ручаюсь. Я окно открою». Ирина: «Не смей так говорить! Ты изверг. Но я... я не могу без тебя. Я вернусь. Только пообещай, что больше никогда...» Артём: «Обещаю! Всё будет по-другому, клянусь памятью матери! Жду тебя, птичка моя. Лети домой». Ирина глубоко вздохнула, вытерла лицо и вышла из ванной. Дима уже стоял на кухне, надев футболку, и разливал чай. — Вот, выпей, — он кивнул на кружку. — Я сейчас провожу тебя. Ты к родителям? Тебе лучше там пару дней переждать, пока этот... не остынет. Ирина опустила глаза, не в силах выдержать его честный, прямой взгляд. Ложь давалась ей с трудом, но «электричество» Артёма уже тянуло её на поводке. — Да, Дим. Я на Урванку. Мама как раз звонила, волнуется. Я сама дойду, тут недалеко, не надо провожать, тебе же на пары скоро. Спасибо тебе за всё. Правда. Ты настоящий друг. Дима внимательно посмотрел на неё, словно пытаясь разглядеть что-то за её фальшивым спокойствием, но лишь тяжело вздохнул. — Ладно. Будь осторожна. Если что — сразу звони. Выйдя из подъезда, Ирина первым делом оглянулась на окна Димы. Как только она убедилась, что он не смотрит, она резко свернула вглубь дворов. Она не пошла в сторону Урванки. Она шла окольными путями, через гаражи и старые детские площадки, стараясь не попадаться на глаза знакомым. Каждый шаг в сторону своей квартиры казался шагом в пропасть, но она ускоряла темп. Страх перед Артёмом смешивался с непреодолимым желанием снова почувствовать ту самую «нервную бурю». Она знала, что врет Диме, знала, что предает его заботу, но она была зависима. Когда впереди показался её родной дом, она на мгновение замерла. Там, за дверью, её ждал человек, который вчера выставил её в тапочках на улицу. Но она поправила волосы, скрывая синяк, и решительно шагнула к подъезду. Она возвращалась в свою клетку, убеждая себя, что это и есть настоящая взрослая жизнь, где любовь не бывает без боли. Дверь открылась еще до того, как Ирина успела вставить ключ в замок. Артём стоял на пороге — взлохмаченный, с красными глазами, в той же одежде, что и вчера. Увидев её, он издал какой-то надрывный звук, похожий на стон, и буквально затянул её внутрь, захлопывая дверь за её спиной. — Иришка... птичка моя... прости, прости, прости, — он осыпал её лицо, волосы и даже заплывший глаз быстрыми, лихорадочными поцелуями. — Я места себе не находил. Я думал, ты навсегда ушла. Я бы не пережил, клянусь! Он упал перед ней на колени прямо в коридоре, обхватывая её ноги. Эта сцена — его унижение, его слезы и эта бешеная энергия раскаяния — моментально перекрыла ночной холод и спокойствие квартиры Аввакумова. Нервная система Ирины, привыкшая к этим американским горкам, отозвалась мгновенным выбросом адреналина. Она гладила его по голове, чувствуя, как внутри разливается странное, болезненное удовлетворение: он снова «её», он снова во власти этой разрушительной страсти. Они мирились долго и исступленно. В какой-то момент Артём принес те самые любимые цветы и бережно уложил её на кровать, обещая, что «теперь-то уж точно всё будет по-другому». В этой комнате, наполненной его запахом и тяжелым ароматом роз, вчерашний ужас казался чем-то нереальным, декорацией к великой драме их любви. В сумочке, брошенной на пол, коротко звякнул телефон. Ирина вздрогнула. Дима (10:15): «Ир, ты дошла? Напиши, как будешь у родителей. Переживаю». Она посмотрела на экран. Сообщение от Димы выглядело как привет из другого, скучного и плоского мира, где люди просто заботятся друг о друге без драм и побоев. В этом мире не было того электричества, которое сейчас искрило между ней и Артёмом. Ирина почувствовала укол совести, но он тут же растворился в ощущении того, как Артём крепко прижимает её к себе, шепча на ухо очередную клятву. Ответить Диме — значило снова впустить в свою голову сомнения, логику и его «правильные» библейские истины. Она не хотела сейчас быть «праведной», она хотела быть любимой этим конкретным, опасным мужчиной. Она перевернула телефон экраном вниз, так и не разблокировав его. Сообщение осталось без ответа. Ирина выбрала свою клетку, добровольно заперев за собой засов, а Дима Аввакумов остался там — за порогом, в чистоте и правде, которые ей сейчас были просто не по карману.