Часть третья "Август". Глава I

Ирина медленно открыла глаза, щурясь от яркого утреннего солнца, заливавшего их спальню. На тумбочке у кровати она увидела поднос: ароматный кофе, еще теплый круассан и нежный цветок в простом стакане. Всё выглядело как ожившая картинка из Pinterest. Артём бесшумно зашел в комнату, уже одетый и гладко выбритый. Он сел на край кровати, и матрас мягко прогнулся под его весом. — Просыпайся, птичка, — нежно прошептал он, убирая прядь волос с её лба. — У нас теперь новая жизнь. Всё старое осталось там, в темноте. Слышишь? Ирина слабо улыбнулась. Его голос, такой заботливый и теплый, обволакивал, заставляя забыть ночной кошмар недельной давности. Она потянулась за чашкой кофе, но едва рука поднялась, резкая, колющая боль в ребрах заставила её охнуть и поморщиться. Артём мгновенно изменился в лице. Тень вины пробежала по его чертам, сменяясь глубокой, почти болезненной нежностью. — Болит ещё? — тихо спросил он. — Прости меня... Я был не в себе. Я просто так сильно боялся тебя потерять. Он осторожно приподнял край её ночной сорочки. На бледной коже всё еще виднелся желтовато-зеленый след — заживающий синяк. Артём наклонился и почти благоговейно прикоснулся к нему губами. — Я больше никогда не позволю себе такого. Я всё для тебя сделаю, Ириш. Ты — мой мир. Ирина смотрела на его макушку и чувствовала, как внутри борются два чувства: инстинктивный страх, требующий бежать, и огромная, тягучая благодарность за то, что он здесь, что он просит прощения, что он так сильно её любит. Она положила руку ему на плечо, выбирая верить в то, что этот поцелуй действительно может исцелить всё, что он разрушил. — Я верю тебе, Тём, — прошептала она, стараясь дышать неглубоко, чтобы не тревожить боль внутри. Артём вскочил с кровати, его меланхолия мгновенно сменилась деловитой энергией. Он схватил свой телефон и пристроил его на верхнюю полку шкафа, выверяя угол наклона. — Быстро сюда, — скомандовал он, поманив её пальцем. — Пока солнце не ушло, свет просто нереальный. Ирина послушно встала, накинув шелковый халат. Она чувствовала себя манекеном, но спорить не хотелось — в этой новой жизни «мир» стоил того, чтобы беспрекословно выполнять его творческие поручения. Артём обхватил её сзади, по-хозяйски прижав к себе, и уткнулся подбородком в её плечо. — Улыбнись, ну же, — шепнул он. — Ты же счастлива. Щелчок таймера. Ослепительная вспышка. Через минуту он уже сидел в телефоне, сосредоточенно двигая ползунки экспозиции и накладывая теплый фильтр. Ирина сидела рядом, глядя в экран. На фото они были идеальными: молодые, красивые, светящиеся в лучах утреннего солнца. Артём быстро набрал текст и нажал «Опубликовать». На экране высветилось: «Моя единственная. Навсегда. ❤️» Ирина перевела взгляд с экрана на свое отражение в зеркале туалетного столика. Она видела ту самую точку на скуле, где плотный слой ретуши едва скрывал желтоватый край гематомы. Подпись под фото в соцсети казалась ей клеймом. — Классно получилось, да? — Артём довольно откинулся на подушки. — Все лопнут от зависти. — Да, — тихо отозвалась она. — Очень красиво, Тём. Она снова посмотрела на фото. Там, в цифровой реальности, не было ни боли в ребрах, ни страха в глазах. Была только картинка, в которую она сама так отчаянно пыталась поверить. *** Вечер в комнате Аввакумова был тихим. Дима сидел за столом, обложенный учебниками по истории, но мысли путались. Сделав перерыв, он привычным жестом открыл ленту в соцсети. Среди бесконечных постов одногруппников и подписок в блоке «Возможные друзья» вдруг всплыла аватарка, от которой внутри всё неприятно сжалось. Артём Юрьев. Дима нахмурился. Он не хотел заходить, рука уже потянулась смахнуть страницу, но палец сам кликнул по иконке. Профиль был открыт. С экрана на него хлынул поток «счастья». Дима начал листать публикации и истории за последние дни. Вот они в парке у истока Дона. А вот свежее утреннее фото: Артём обнимает Ирину, солнечные блики, подпись: «Моя единственная. Навсегда». Дима замер, вглядываясь в экран телефона. Он увеличил фото. На лице Ирины — тонна ретуши, улыбка кажется натянутой, а глаза... те самые глаза, которые неделю назад были полны ужаса и боли, теперь смотрели в камеру с какой-то покорной пустотой. — Чё?.. — вслух произнёс Дима, откидываясь на спинку стула. — Она снова с этим, что ли? Серьёзно? Он вспомнил, как она рыдала у него на кухне. Вспомнил её разбитое лицо, страх, тапочки на грязном асфальте. Вспомнил, как она клялась, что едет к родителям на Урванку. — Ты же говорила, что всё, Ира... — Дима потер лицо ладонями. В нём не было ревности. Дима никогда не рассматривал Ирину как свою девушку — она была для него частью его самого, его детства, его памяти о школе. Она была другом, за которого болела душа. Но сейчас эта душа горела от жгучей смеси досады и бессилия. Он почувствовал себя обманутым. Не как мужчина, а как человек, который протянул руку помощи, когда от него все отвернулись, а эту руку просто оттолкнули ради того, чтобы вернуться в ту же самую грязь. — Дура, — глухо бросил он в пустоту комнаты. — Какая же ты дура. Дима резко закрыл приложение и отбросил телефон на кровать. Ему стало тошно. Он посмотрел на икону в углу, потом на раскрытую Библию, на те самые строки Аввакума про «разрушение и насилие». Он понял, что больше не может и не хочет спасать ту, которая так отчаянно стремится обратно в свою клетку. Он сделал всё, что мог. Теперь это был её ад, который она выбрала сама. Дима встал из-за стола, чувствуя, как стены комнаты начинают на него давить. Он подошел к углу, где в слабом свете уличного фонаря виднелся лик Божьей Матери. В груди клокотала не злость, а какая-то бессильная, горькая обида за всё мироустройство. — Зачем Ты даешь мне видеть несчастье и безучастно смотришь на беду? — негромко, но резко спросил он, глядя прямо в тихие глаза Младенца на иконе. — Зачем? Почему люди выбирают тех, кто их калечит? Почему она вернулась туда, где её ломают? Ответа не было. Тишина в квартире стала почти осязаемой. Дима постоял еще минуту, потом резко развернулся, схватил пачку сигарет и вышел на балкон. Ночной Новомосковск дышал прохладой, где-то вдалеке гудел химкомбинат. Дима щелкнул зажигалкой, и огонек на мгновение осветил его осунувшееся лицо. Он затянулся, чувствуя, как едкий дым немного успокаивает дрожь в руках. Обида за Ирину жгла изнутри. Он ведь видел её настоящую — ту, что была до Юрьева, до этой больной зависимости. А теперь она добровольно замазывает синяки и улыбается в камеру тому, кто её бьет. Выпуская струю дыма, он машинально достал телефон. Большой палец по привычке открыл ТикТок, чтобы хоть как-то перебить поток мыслей. Первым же видео в ленте выскочил черный фон с белыми буквами — один из тех аккаунтов, что постят библейские цитаты под тяжелую, давящую музыку. Дима замер, вчитываясь в строки из книги пророка Аввакума, которую сам же листал вчера: «Горе тому, кто спаивает ближних, наливая из бурдюков, пока те не опьянеют, чтобы после смотреть на их наготу». Он перечитал это дважды. Смысл пронзил его насквозь. Артём не просто «любил» Ирину — он «спаивал» её своими эмоциями, своими ложными обещаниями и раскаяниями, доводя до состояния психологического опьянения. Он раздевал её душу, лишал её достоинства, выставлял эту «наготу» и унижение напоказ в соцсетях, маскируя это под «счастье». Дима затушил сигарету о перила. Ему стало физически противно. Он понял, что Артём — это тот самый бурдюк с ядом, а Ирина — человек, потерявший рассудок от этого пойла. — Горе тебе, Артём, — тихо произнес Дима, глядя в сторону дома, где сейчас за закрытыми шторами разыгрывался очередной акт их «идеальной» драмы. Он закрыл приложение, выключил телефон и зашел в комнату. Дима не пошел в кровать. Он выключил свет, и комната погрузилась в густую синюю темень, прорезаемую лишь тонким лучом уличного фонаря. Но тишины не было — в голове набатом били слова, которые он слышал в храме каждую весну. Он подошел к столу, оперся на него руками и замер, глядя в окно. Память услужливо подбросила торжественный, ликующий ирмос пасхального канона: «На божественной стражи богоглаголивый Аввакум да станет с нами и покажет светоносна Ангела, ясно глаголюща...» Дима горько усмехнулся. Эти слова о свете и ангельской вести сейчас казались ему издевкой над его собственной беспомощностью. Он чувствовал себя кем угодно, только не «богоглаголивым» стражем. — Аввакум... — негромко произнес он, обращаясь к самому себе, и его голос в пустой комнате прозвучал надтреснуто. — В тебе, Дима, от Аввакума одно название. На страже он стоит... Он вспомнил лицо Ирины на фотографии — замазанные синяки, фальшивая радость, покорность хищнику. — Подругу свою, с которой с первого класса за одной партой сидел, спасти не можешь, — продолжал он свой монолог, и в его словах закипала холодная ярость, смешанная с отчаянием. — Видишь, как её в пропасть тащат, руку тянешь, а она её отбивает. Какая тут «божественная стража»? Одно бессилие. Дима резко выпрямился и ударил ладонью по столу, так что подскочили ручки. — А как спасти того, кто не хочет, чтобы его спасли? — спросил он у темноты. — Как вытащить человека из огня, если он говорит, что ему там тепло? Если она это насилие за любовь принимает, а твою тишину — за скуку? Он снова посмотрел на икону. В этот раз он не просил чуда. Он просто стоял в темноте, осознавая страшную правду: пророк Аввакум мог только свидетельствовать и ждать. — Значит, буду стоять и смотреть, — прошептал Дима. — Раз ничего другого мне не осталось. Он остался стоять у окна, неподвижный и мрачный, как настоящий часовой на башне, в то время как город внизу продолжал спать, не зная, что в одной из его квартир только что окончательно разбилось сердце, которое слишком сильно хотело быть полезным. *** Ночью, когда Артём уже уснул, Ирина осторожно скользнула под одеяло. Поправляя подушку, она нащупала что-то твердое. Сердце привычно екнуло — за эту неделю она уже привыкла к этим «ночным сюрпризам», которые действовали на неё как обезболивающее. Она достала маленькую бархатную коробочку. Внутри, поблескивая в свете луны, лежали изящные золотые серьги. К крышке была приклеена записка, написанная его размашистым, почти детским почерком: «За то, что терпишь дурака ❤️» Ирина прижала записку к груди. В этот момент всё плохое — крики, боль в ребрах, его тяжёлый взгляд — снова показалось мелким и несущественным. «Он всё понимает, — подумала она, чувствуя, как по лицу расплывается блаженная, сонная улыбка. — Он ценит меня. Он борется с собой ради нас». Она надела серьги, любуясь тем, как они холодно коснулись её шеи. Утром, собираясь на прогулку, Ирина открыла шкаф. Она хотела накинуть свою старую джинсовку — верную спутницу последних трёх лет, и особенно августовских утр, в которой она чувствовала себя собой. Но вешалка была пуста. — Тём, а где моя джинсовка? — спросила она, перерывая полки. — Та, светлая, с потертостями. Артём, стоявший у зеркала и поправлявший воротник своей идеально отглаженной рубашки, ответил не оборачиваясь. Голос его был будничным и спокойным: — Выкинул. Ирина замерла. — В смысле — выкинул? Зачем? — Она была ужасная, Ир, — он наконец повернулся, и в его глазах промелькнуло знакомое снисходительное раздражение. — Выглядела как тряпка с помойки. Ты в ней как сирота казанская. Я тебе вчера купил новый жакет, он в прихожей висит. Дорогой, итальянский. — Но она мне нравилась... — тихо прошептала Ирина. — В ней было столько воспоминаний. — Воспоминаний о чём? О том, как ты по дворам с кем попало шлялась? — Артём подошел ближе, обхватил её за талию и слегка сжал, напоминая о своей власти. — Забудь. Теперь я решаю, в чём ты будешь выглядеть красиво. Не будь неблагодарной, я же для тебя стараюсь. Тебе не идет старье. Тебе идет то, что покупаю я. Он поцеловал её в макушку и вышел из комнаты, оставив Ирину стоять перед полупустым шкафом. Золотые серьги в ушах вдруг стали казаться невероятно тяжелыми, словно это были не украшения, а крошечные гири, тянущие её голову вниз. Ещё одна часть её прошлого, её личности, отправилась в мусорный бак, а на её место встал очередной «итальянский жакет» — качественный, дорогой и абсолютно чужой. Придя с прогулки в новом, жестком жакете, который все еще пах магазинной свежестью, Ирина сразу встала к раковине. Теплая вода и шум струи немного успокаивали, создавая иллюзию личного пространства. Но стоило телефону на столе коротко вибрировать, как эта иллюзия рассыпалась. Артём, который только что лениво листал ленту на диване, оказался у стола первым. Его реакция была мгновенной, отточенной до автоматизма. — Кто пишет? — спросил он, уже разблокировав экран (пароль он заставил её убрать еще три дня назад). — Мама, наверное, — Ирина не оборачивалась, сосредоточенно оттирая тарелку, хотя руки предательски задрожали. — А чего дернулась тогда? — Артём прищурился, глядя ей в спину. — Если мама, чего плечи подскочили? Значит, есть что скрывать? Он не дождался ответа и начал методично пролистывать список диалогов. Тишину кухни нарушал только мерный звук его пальца, свайпающего по стеклу. Ирина замерла, перестав тереть посуду. Вода продолжала литься в раковину, но она её не слышала — всё внимание было сосредоточено на его пальцах. — О, — его голос стал приторно-спокойным, и это был самый опасный знак. — Аввакумов. Старые сообщения. Почти двухнедельной давности. Зачем хранишь, Ириш? Перечитываешь на досуге, как он тебя «спасал»? — Я просто не удаляла, Тём... Это просто переписка, — прошептала она, не в силах обернуться. — «Просто переписка», — передразнил он. — В которой он поливает меня грязью, а ты молчишь? Это мусор. А мусор из дома надо выносить. Ты же теперь у нас чистая, новая, да? Он сделал несколько резких движений большим пальцем. — Всё. Нет больше твоего святого Аввакумова. Удалил чат. И заблокировал на всякий случай, чтобы он тебе нервы не мотал своей псевдозаботой. Ирина молчала. Она смотрела, как в раковине водоворотом уходит вода, и ей казалось, что вместе с этим чатом в канализацию сливается последняя ниточка, связывавшая её с реальностью, где её не били и не контролировали каждый вдох. Ей хотелось закричать, вырвать телефон, сказать, что он не имеет права... Но она только сильнее сжала губку для мытья посуды. Она помнила, что за любым протестом следует «сцена», а потом — боль в ребрах и новые серьги под подушкой. — Спасибо, Тём, — едва слышно выдавила она. — Наверное, так действительно лучше. — Вот и умница, — Артём подошел сзади и нежно прикусил её мочку уха, как раз там, где висела золотая серьга. — Я же только о твоем спокойствии пекусь. Нам никто не нужен, правда? Только ты и я. Он положил телефон обратно на стол экраном вниз. Теперь аппарат выглядел как пустой черный брусок. Связь с миром была оборвана. Ирине казалось, что в квартире стало на несколько градусов холоднее, хотя батареи грели на полную мощность. Она продолжала мыть уже чистую тарелку, боясь остановиться и остаться наедине с этой звенящей, стерильной тишиной. Помыв посуду Ирина в домашнем, стараясь не привлекать внимания Артёма, который снова погрузился в свой телефон, выскользнула на лестничную клетку. Здесь пахло холодным бетоном и табачным дымом. Руки дрожали так сильно, что она едва попала по кнопке вызова. Номер Димы она набрала по памяти — чат был удален, но цифры выжжены в сознании. Трубку сняли после третьего гудка. — Да, — голос Димы был сухим и коротким, как выстрел. — Дим... — выдохнула она, прижимаясь лбом к холодной стене подъезда. — Это я. — Я вижу. Ты как? — Нормально... — Ирина запнулась, чувствуя, как в горле встает ком. — Я просто хотела сказать... — Стой, — резко перебил её Дима. — Сразу договоримся: только про него не надо. Вообще. Мне не интересно, как он извинялся и какой он теперь «другой». В трубке повисла тяжелая, гулкая тишина. Ирина слышала его ровное дыхание и понимала: он больше не будет спрашивать, не болят ли у неё ребра. Он больше не будет обрабатывать её раны перекисью. Он закрылся. — Ир, ты взрослая, — снова заговорил он, и его голос стал еще холоднее. — Живи как хочешь. Это твой выбор, твоя квартира и твоя жизнь. Но меня в это больше не впутывай. Я не хочу быть твоим «запасным аэродромом» или жилеткой, в которую ты плачешь, когда он снова сорвется. — Дим, но мы же друзья... — прошептала она. — Были, — отрезал он. — Дружба подразумевает честность. А ты мне врала, стоя у меня в коридоре. Прощай, Ира. Послышались короткие гудки. Ирина долго смотрела на потемневший экран. Она всё ещё стояла на лестничной клетке своего дома, в дорогом жакете, с золотыми серьгами в ушах, но в этот момент она почувствовала себя абсолютно голой. Последняя дверь, в которую можно было постучать без страха быть осужденной или избитой, закрылась с той стороны. Она осталась один на один с Артёмом, его «любовью» и его контролем. Позади была квартира, ставшая золотой клеткой, впереди — глухая стена отчуждения единственного человека, который её по-настоящему знал. Ирина медленно убрала телефон в карман и потянула за ручку двери. Ей нужно было возвращаться внутрь, улыбаться и благодарить за новую жизнь, в которой у неё больше не осталось никого, кроме того, кто её ломал. К обеду атмосфера в квартире стала густой и душной, как перед грозой, хотя Артём по-прежнему напевал какой-то попсовый мотив. Ирина разлила суп по тарелками и поставила перед ним, стараясь не задевать ложкой края — лишний шум мог нарушить его благостное настроение. Артём неторопливо зачерпнул ложку, подул и отправил в рот. Ирина замерла у плиты, не выпуская из рук половник. — Солёный, — коротко бросил он, не поднимая глаз. В кухне мгновенно воцарилась мертвая тишина. Ирина почувствовала, как внутри всё похолодело. Она точно помнила, что почти не солила бульон, боясь ошибиться. Секунды тянулись как вечность, пока он медленно пережевывал кусок картофеля. Вдруг Артём поднял голову и широко, обезоруживающе улыбнулся. — Хорошо, что я тебя люблю, — мягко сказал он, откладывая ложку. — Другой бы уже кастрюлю на голову надел за такой перевод продуктов. Он коротко, отрывисто рассмеялся, словно это была самая удачная шутка дня. В этом смехе не было тепла — только холодное превосходство человека, который милостиво разрешил ей совершить ошибку. — Ну чего ты застыла, дурёха? — он игриво щелкнул её по носу. — Садись ешь. Я же шучу. Ирина заставила себя растянуть губы в ответной улыбке. Это был автоматический жест, инстинкт выживания, отработанный до совершенства за последнюю неделю. — Да, Тём... Прости, я, наверное, задумалась, — тихо произнесла она, опускаясь на стул напротив. Она взяла свою ложку, но та с противным лязгом ударилась о край тарелки. Руки начали дрожать мелкой, неуправляемой дрожью, которую невозможно было скрыть. Ирина спрятала ладони под стол, сжимая колени, но вибрация передавалась всему телу. Она смотрела в свою тарелку. Её достоинство, её право на ошибку, её воля — всё это было растворено в этом пересоленном супе, за который она теперь была обязана благодарить. — Ты чего не ешь? — Артём внимательно посмотрел на неё, и его улыбка чуть увяла. — Обиделась на правду? Ир, не начинай. Я же для нас стараюсь, чтобы ты лучше готовила. — Нет-нет, всё хорошо, — она быстро зачерпнула суп, глотая его, почти не чувствуя вкуса. — Очень вкусно. Спасибо, что ты такой терпеливый. Ночью комната казалась клеткой, залитой холодным лунным светом. Ирина лежала на самом краю кровати, отвернувшись к стене и стараясь дышать как можно тише, словно это могло сделать её невидимой. Спина ныла от напряжения. В тишине раздался голос Артёма — ровный, глубокий, без единой нотки злости, что пугало больше всего. — Я ведь тебя простил, Ириш. Она зажмурилась, глядя в темноту. Молчание затягивалось, становясь душным. — После того как ты среди ночи к мужику побежала, — продолжил он всё тем же спокойным, рассудительным тоном, будто напоминал о забытом долге за квартиру. — Другой бы на моем месте тебя на порог не пустил. С вещами бы выставил. Он замолчал, давая весу этих слов осесть в её сознании, придавить её к матрасу. — Цени это. Ирина почувствовала, как кровать прогнулась. Артём придвинулся ближе, и его рука легла ей на шею. Тяжелая, горячая ладонь накрыла горло и ключицы. Он не сжимал пальцы, не пытался причинить боль. Он просто держал. Это было страшнее удара. Это был жест абсолютного обладания, напоминание о том, что её жизнь, её дыхание и само право находиться здесь — это его милость. Ладонь ощущалась как клеймо, как ошейник, который невозможно снять. Под его пальцами бешено колотилась жилка на её шее, выдавая её страх, но Артём лишь медленно погладил кожу большим пальцем. — Моя птичка, — выдохнул он ей в затылок. Он медленно повернул её к себе. Ирина не сопротивлялась. В этой системе координат сопротивление было бессмысленным. Интим был завершением сделки: он давал ей «прощение» и золотые серьги, она отдавала ему себя — без остатка, без права на отказ, без собственной воли. *** Через несколько дней Артём ворвался в комнату, так и лучась своей двадцатиоднолетней энергией. Он был в предвкушении, глаза горели. — Иришка, собирайся! Сегодня едем в Узловую, там День железнодорожника. Будет жарко, — он закружил её по комнате. — Приезжают «Гаязов бразерс». Потанцуем, развеемся, покажем всем, какая ты у меня красавица. Она согласилась. Кротко, почти не раздумывая. В этой новой жизни соглашаться было самым безопасным способом сохранить иллюзию мира. Перед самым выходом, когда такси уже ждало у подъезда, Артём критически осмотрел её наряд. На ней было новое, дорогое худи, которое он купил вчера — мягкое, тяжёлого кроя, скрывающее очертания фигуры. Он подошёл вплотную и сам потянул замок молнии вверх, до самого подбородка. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи, и Ирина невольно замерла. — Вот теперь — женщина, — довольно произнёс он, поправляя капюшон. — Дорогая, стильная. Моя. Он хлопнул её по плечу и ушёл в коридор обуваться, насвистывая мотив их будущей поездки. Ирина осталась в комнате одна. Она медленно подошла к ростовому зеркалу. На неё смотрела девушка из инстаграм-ленты Артёма. Идеальный макияж скрывал малейшие следы усталости. Золотые серьги — «цена за дурака» — тускло поблескивали в ушах. Дорогое худи сидело безупречно, создавая образ той самой «дорогой женщины», о которой он мечтал. Но взгляд не обманывал. Из зеркала на неё смотрели абсолютно пустые глаза — два выгоревших уголька в красивой оправе. В них не было ни радости от предстоящего концерта, ни даже былого страха. Только мёртвая, стерильная чистота. Ирина медленно подняла руку и коснулась холодного стекла кончиками пальцев, прямо там, где было её отражение. Словно пыталась нащупать пульс у этой незнакомки. — Где я? — едва слышно прошептала она в пустоту квартиры. Её голос показался ей чужим. В этой квартире были серьги Артёма, жакет Артёма, правила Артёма и его бесконечное «прощение». Но места для самой Ирины, той, что смеялась с Димой на Урванке или мечтала о чём-то своём, больше не осталось. Она растворилась, была замазана тональником и застёгнута под самый подбородок в качественную ткань. — Ира! Ну ты где там застряла? Такси ждёт! — крикнул из коридора Артём. Она вздрогнула, отняла пальцы от зеркала, оставив на стекле едва заметный мутный след, и пошла на выход. Праздник начинался.