Глава II

Дорога до Узловой пролетела в наэлектризованном молчании. Артём то и дело проверял телефон, переключал треки в приложении и хвалил водителя за скорость, а Ирина смотрела в окно на мелькающие посадки, чувствуя, как внутри нарастает глухая тревога. Когда они вышли из такси, город оглушил их звуками типичного российского праздника. Центр города был перекрыт, повсюду тянулся густой запах жареного мяса от мангалов и сладкой ваты. Над площадью разносились звонкие, немного искаженные избыточными басами голоса ведущих и детские крики. Вокруг кипела чужая, непонятная Ирине жизнь. Толпы людей в ярких одеждах, дети с воздушными шарами в виде супергероев, подвыпившие компании, громко смеющиеся над какими-то своими шутками. Узловая праздновала день железнодорожника с размахом: сцена на площади гудела от настройки аппаратуры, где-то в стороне играл баян, перебиваемый современными битами из колонок торговых палаток, смесь дыма, дешевого парфюма, попкорна и разогретого асфальта. Артём уверенно шагал сквозь толпу, крепко держа Ирину за руку выше локтя. Он чувствовал себя здесь как рыба в воде: его молодая, агрессивная энергия идеально вписывалась в этот шумный хаос. Он здоровался с какими-то парнями, перебрасывался короткими фразами, демонстрируя всем свою спутницу, как трофей. Ирина шла рядом, стараясь не споткнуться. Она никого не знала. В этом городе, всего в паре десятков километров от её родного дома, она чувствовала себя иностранкой, заброшенной на другую планету. Ей казалось, что если она сейчас отпустит руку Артёма, она просто растворится в этой толпе, и никто даже не заметит её исчезновения. Она смотрела на прохожих, и ей хотелось крикнуть кому-нибудь: «Посмотрите на меня! Я здесь! Я существую!», но голос застревал в горле, сдавленный высоким воротником худи. — Смотри, — Артём кивнул в сторону сцены, где уже начали мелькать световые лучи. — Скоро «Гаязов бразерс» выйдут. Будет пушка. Чего ты такая кислая? Расслабься! Он притянул её к себе и попытался приобнять за плечи, но Ирина невольно сжалась. Ей было физически больно от этого веселья. Ей не хватало тишины и спокойного, размеренного ритма жизни, который она променяла на этот оглушительный шум. Вокруг неё танцевала провинция, люди смеялись и пили пиво из пластиковых стаканов, а Ирина стояла в самом центре этого людского водоворота, чувствуя себя абсолютно, безнадежно одинокой. Гул праздника стал невыносимым. Басы со стороны сцены били прямо в виски, а Артём, подпевая какому-то треку, всё сильнее сжимал её руку. Ирина поняла, что если сейчас не вдохнёт другого, не «фестивального» воздуха, она просто задохнётся. — Тём, я пойду покурю вон туда, к деревьям, — она кивнула в сторону тёмных дворов. — А то тут менты, ещё арестуют. — Я с тобой, — тут же отозвался он, подозрительно прищурившись. — Артём, я быстро! Стой тут, прямо у сцены, а то мы место потеряем, потом вообще ничего не увидим, — Ирина вложила в голос максимум убедительности, используя единственный аргумент, который он мог принять. Артём помедлил, глядя на прибывающую толпу, и нехотя кивнул: — Ладно. Пять минут, Ир. Я засекаю. Она почти побежала. Свернув за угол первой же пятиэтажки, Ирина прибавила шагу, пока звуки концерта аристов местной эстрады не превратились в глухое, ватное буханье. Она зашла в какой-то Богом забытый двор, где из всех развлечений были только покосившаяся качеля и разросшийся, колючий куст дикого шиповника. Ирина прислонилась к облупленной панельке, закрыла лицо ладонями и зарыдала. Всхлипы вырывались против воли, разрывая грудь. Ей было тошно от этого худи, от золота в ушах, от дня железнодорожника и от самой себя. В этот момент куст шиповника прямо перед ней заходил ходуном. Кто-то лез сквозь него спиной вперед, отчаянно сражаясь с ветками. — Блять… да что ж всё тут такое колючее-то! — раздался до боли знакомый голос, сопровождаемый треском ломающейся древесины. — Сука, всю кофту зацеплю… Ирина опешила, застыв с мокрыми щеками. Куст наконец «выплюнул» человека. Мужчина в худи обернулся, отряхивая плечи, и замер. Это был Дима. Он поправил очки, повернул голову и застыл, глядя на заплаканную Ирину. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга под аккомпанемент далекого праздничного гула. — Вот это встреча на Эльбе… — первым нарушил тишину Дима. Его голос звучал хрипло и как-то растерянно. — А ты… ты что тут делаешь? — выдохнула Ирина, размазывая тушь по лицу. — Поссать сходил, — честно ответил Дима, кивнув на заросли. — Там на площади народу тьма. А ты… ты-то что тут делаешь? — Приехала на концерт… — она шмыгнула носом. — Вот кого-кого, а тебя я тут встретить не ожидала. Дима посмотрел на её дорогое худи, на блеск серёжек, которые он безошибочно узнал как «плату за молчание», и его взгляд снова стал жёстким. — Да вот, занесло зачем-то. Культурологический интерес, так сказать, — он сделал паузу и кивнул в сторону площади. — С ним? Ирина закрыла глаза, и новая порция слёз покатилась по щекам. — Да… — едва слышно ответила она и окончательно разрыдалась, уже не пытаясь ничего скрыть. Дима стоял в двух шагах, всё еще в колючках от шиповника, и смотрел, как она ломается на части в своем «идеальном» наряде. Он не подошел, не обнял. Он просто стоял и смотрел, как пророк на разрушенный город, который он так и не смог защитить. Дима подошел к ней почти бесшумно. Он не стал нарушать того хрупкого расстояния, которое теперь пролегало между ними — не обнял, не коснулся плеча. Он просто встал рядом, загородив собой проход к площади, превратившись в живую стену, которая на мгновение отсекла бьющий по ушам рев динамиков. Он достал из кармана куртки обычный бумажный платок, чуть примятый, и протянул его Ирине. — Ира, посмотри на меня, — голос Димы звучал ровно, но в этой ровности было больше боли, чем в крике. — Ты прячешься за кустом дикой розы от человека, которого называешь любимым. Тебе самой не плохо? Ирина подняла на него глаза — красные, опухшие, в которых отражался свет далеких софитов. — Если ты сейчас сядешь со мной в пазик до Новомосковска — ты больше никогда его не увидишь, — Дима чеканил каждое слово, глядя прямо на нее. — Но если нет, то я не буду тебя спасать завтра. Только сейчас. Я не твоя совесть. Ирина судорожно вдохнула, сжимая в пальцах фильтр сигареты. Ее взгляд метнулся в сторону праздника, туда, где за углом пятиэтажки остался Артём. — Дим… я не могу, — выдохнула она, и в этом «не могу» было всё: и страх, и та тягучая зависимость, которую она принимала за судьбу. — Я тоже не могу смотреть без слёз на то, как человек, с которым я знаюсь с первого класса до четвёртого курса, мучается от того, кто изменяет, кто бьёт и кто контролирует, — Дима на мгновение замолчал, подбирая слова, его лицо исказилось в попытке найти в Артёме хоть что-то оправдывающее ее выбор. — Почему ты так делаешь? Я понимаю, что он… ну, красивый может. Ну, может, он там в постели вот это вот чё-то вытворяет… Он замолк, осознав нелепость этих аргументов, и резко указал рукой на колючие ветки, за которыми только что скрывался. — Но ты пойми: вот эти шиповники — они тоже красивые. Но если ими каждый день по лицу хлестать, то будет плохо. Ирина горько усмехнулась, вытирая щеку тыльной стороной ладони. Золотая сережка качнулась, поймав блик. — Ты мужчина, Дим. Тебе никогда женщин не понять. Дима на мгновение замер. Его губы тронула горькая, почти прозрачная улыбка. Он чуть склонил голову. — Не, ну ты права, конечно… Что я не женщина. Но я человек. Между ними снова повисла тишина. Ирина посмотрела на платок в его руке, на его старую куртку, на этот двор, который на несколько минут стал их убежищем. — Ладно, спасибо за… слова и за вот это, — она кивнула на платок, но так его и не взяла. — Я пойду. Дима. Она резко бросила бычок под ноги, развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь — обратно к сцене, к Артёму, к своей «новой жизни». Дима остался стоять у куста шиповника. Он проводил ее взглядом, пока тень девушки не растворилась в толпе на горизонте. Медленно, словно каждое движение стоило ему огромных усилий, он достал сигарету, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Огонек тлел в сумерках. Дима стоял неподвижно, и только дым медленно обволакивал колючие ветви шиповника. Артём стоял на том же месте, нервно постукивая пальцами по колену в такт какой-то провинциальной песне, которую затягивала со сцены местная артистка в блестящем платье. Завидев Ирину, он тут же шагнул ей навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты чего так долго? — он вскинул руку с часами прямо ей к лицу. — Уже прошло восемь минут. Я сказал — пять. — Я пока дошла до единственных кустов, чтоб… и пока назад, — тихо ответила Ирина, стараясь не смотреть ему в глаза. Она надеялась, что сумерки и свет прожекторов скроют её покрасневшие веки. Артём прищурился, его взгляд сканировал её лицо, как радар. — Так ты же курить выходила. — Ну… не только курить, — Ирина выдавила из себя слабую улыбку, ту самую, «правильную», которая должна была его успокоить. Артём хотел что-то добавить, его губы уже скривились для очередного едкого замечания, но в этот момент небо над Узловой буквально раскололось. Грянул гром — раскат был далёким, но настолько мощным и гулким, что вибрация прошла по подошвам кроссовок. Толпа на площади синхронно ахнула, задрав головы к тяжёлым, набрякшим тучам. И тут же, словно по сигналу этого небесного гонга, свет на сцене погас. Секундная пауза — и площадь взорвалась криком, перекрывающим гром. На сцену, в клубах искусственного дыма и под бешеные вспышки стробоскопов, вылетели «Гаязов бразерс». Первые же биты ударили по барабанным перепонкам с такой силой, что воздух вокруг стал плотным. — Понеслась! — крикнул Артём, мгновенно забыв о своей ревности. Он схватил Ирину за руку, дернув её на себя, и начал прыгать вместе с толпой. Ирина подчинилась движению, её тело ритмично содрогалось в такт музыке, а перед глазами всё еще стоял Дима у куста шиповника. Сверху упали первые крупные капли дождя, смешиваясь с её подсохшими слезами, но под оглушительный вокал братьев Гаязовых этого уже никто не мог заметить. Шоу началось, и в этом хаосе звука и света Ирина окончательно перестала принадлежать самой себе. Свет прожекторов резал темноту, превращая капли дождя в летящие искры. Вокруг бесчинствовала толпа, в едином порыве выкрикивая слова хитов, а Ирина чувствовала себя внутри стеклянного шара. Музыка колотила в грудину, Артём рядом прыгал, размахивая руками, его лицо в свете стробоскопов казалось маской безумного ликования. В этот момент мысль, оставленная Димой там, у куста шиповника, наконец догнала её. «Он прав», — пронеслось в голове. Дима прав насчет шиповника. Каждая клетка тела, еще помнившая боль в ребрах, соглашалась с ним. Дима видел её насквозь, и от этой правды хотелось завыть громче, чем звучат колонки на площади. Но тут Артём в перерыве между песнями обхватил её лицо ладонями, притянул к себе и поцеловал — жадно, горячо, пахнущий адреналином и этой своей невыносимой, удушающей страстью. Он смотрел на неё так, будто она — единственное живое существо во вселенной. «Но Артём… он же любит», — забилось внутри оправдание. — «Он так горит мной. Он дает мне эти серьги, эти поездки, это внимание, от которого кружится голова. Он живой. Он настоящий пожар». А Дима? Ирина посмотрела в сторону темных дворов. Дима — это тишина. Это правильные слова и сухие платки. Студент с сигаретой, застрявший в своих книгах и моральных принципах. Что он вообще знает о том, как это бывает? О том, как страх смешивается с нежностью в один неразрывный узел? Он никогда не был женщиной. Он никогда не любил мужчину, не чувствовал этой ломающей волю силы, когда тебя одновременно хотят уничтожить и боготворить. Он рассуждает о шиповнике, стоя в стороне, чистенький и «человечный». Ему легко говорить «уходи», потому что его сердце не привязано к этому безумию стальными тросами. Ирина сильнее вцепилась в руку Артёма. — Я здесь! — крикнула она, хотя её голос утонул в очередном припеве. Она выбрала этот огонь. Пусть он обжигает, пусть от него остаются шрамы под тональником, но это был её огонь. А Дима… Дима пусть остается там, в своей правильной, холодной тишине, где всё логично, но так невыносимо пусто. Она закрыла глаза и запрыгала в такт, стараясь вытрясти из головы образ человека, который только что предлагал ей спасение, в которое она уже не верила. Концерт закончился, оставив после себя гул в ушах и вязкое чувство опустошения. Толпа, подогретая хитами и дешевым пивом, хлынула в сторону набережной — там, на другой площадке, вот-вот должен был начаться праздничный салют. Воздух стал тяжелым от влаги. Артём, возбужденный музыкой и близостью толпы, резко свернул с освещенного тротуара в тот самый двор. Ирина покорно следовала за ним, пока они снова не оказались у знакомого куста шиповника. Колючие ветви в темноте казались черными когтями. Артём резко прижал её к стене панельки, прямо рядом с колючками. Глаза его блестели нехорошим, лихорадочным огнем. — Ирина, я тебя хочу. Прям здесь, — выдохнул он ей в губы, его пальцы больно впились в бедра через ткань худи. — Ты чего… Тём, люди вокруг, — Ирина попыталась отстраниться, но спина уперлась в холодный бетон. — Плевать на людей. Я мечтаю о том, чтоб взять тебя тут. На этой стене. Чтобы ты знала, что ты моя везде, — он уже не просил, он приказывал. — Нет-нет-нет, на улице… Артём, пожалуйста, пойдем домой, — она начала сопротивляться сильнее, упираясь ладонями в его грудь. — Да не ломайся ты, я же вижу, как ты на меня на концерте смотрела! — он грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя. В этот момент небо над городом разорвалось. Первый залп салюта осветил двор кроваво-красным светом. Бух! Грохот пиротехники перекрыл её тихий вскрик. Артём, приняв её дрожь за податливость, полез целоваться, сминая её губы, одной рукой пытаясь задрать край её нового, «дорогого» худи. — Эй, парень! — раздался внезапный, звонкий голос. — От девчонки отойди. Видишь, ей неприятно. Из темноты арки вышел какой-то студентик — щуплый, светловолосы, с красной банкой пива в руках. Он остановился в паре метров, нерешительно, но твердо сжимая банку. Артём замер. Он медленно отстранился от Ирины, оборачиваясь к незваному гостю. Лицо его перекосилось от ярости. — Слышь, — прошипел он, делая шаг в сторону парня. — Шел куда шел, герой комнатный. А то сейчас знаешь куда пиво засуну. Ирина почувствовала, как хватка на её плече ослабла. Это был единственный шанс — короткая вспышка между залпами салюта. Она резко, всем весом толкнула Артёма в грудь. Тот, не ожидая отпора, качнулся назад, зацепившись курткой за колючие ветви шиповника. Ирина не стала ждать. Она бросилась бежать. — Ира! — взревел Артём за спиной. Слышно было, как с треском рвется ткань его куртки о шипы. Она не знала Узловую. Для неё это был лабиринт из одинаковых пятиэтажек. Она неслась по дворам, перепрыгивая через разбитые бордюры и пустые песочницы. Сверху сыпались искры салюта — золотые, зеленые, синие — превращая дворы в кошмарный калейдоскоп. Сзади слышался тяжелый, ритмичный топот. Артём бежал за ней, и этот звук был страшнее грома. Ирина нырнула в одну арку, потом в другую, петляя между панельками, пока легкие не начало жечь огнем. Она бежала, не понимая, куда она бежит, и молясь только об одном: чтобы этот лабиринт вывел её к свету раньше, чем её догонят шаги за спиной. Ирина влетела в гущу людей, как в воду. Толпа на набережной была плотной, разгоряченной, пахнущей дождем и предвкушением финала. Она протискивалась сквозь плечи, локти, детские коляски, расталкивая всех на своем пути. В ушах пульсировало, а над головой с грохотом распускались огромные огненные хризантемы. «Господи, — шептала она, задыхаясь, — Господи, если я расстанусь с ним, я в Тебя поверю… Пожалуйста, сделай так, чтобы я исчезла». Она бежала вслепую, оглядываясь назад, где в просветах между людьми мелькало яростное лицо Артёма. И в этот момент она со всего маху врезалась в чью-то спину. Удар был такой силы, что парень покачнулся и едва не сбил с ног стоящую рядом школьницу, которая снимала салют на телефон. Та вскрикнула, едва не выронив мобильник. Мужчина резко развернулся, хватая Ирину за плечи, чтобы удержать равновесие. — Ты чё несёшься-то?! — крикнул он, щурясь от света вспышек. Его голос был резким, но когда он узнал её, гнев мгновенно сменился шоком. — Ира? Она вцепилась в его куртку, сминая ткань побелевшими пальцами. Её трясло так, что она едва попадала зубом на зуб. — Дима… Димочка… — её голос срывался на свистящий шепот. — Спрячь меня куда угодно. Пожалуйста. Артём… он пытался… Дима мгновенно подобрался. Он загородил её собой, оглядывая толпу поверх её головы. — Что пытался? — спросил он. — Я потом… потом расскажу, что он пытался, — Ирина спрятала лицо у него на груди, пытаясь раствориться. — Спаси меня. Просто спаси. Дима почувствовал, как колотится её сердце под слоем дорогого худи — как у пойманной птицы, которая расшиблась о клетку. — Ты бежала, что ли? — он коснулся её лба, мокрого то ли от пота, то ли от первых капель начавшегося дождя. — Да… — выдохнула она. Дима не стал задавать лишних вопросов. Он увидел, как в десяти метрах от них сквозь толпу, словно ледокол, прет Артём, дико озираясь по сторонам. — Так, — Дима быстро схватил её за руку, но не так, как Артём — не за локоть, а за ладонь, крепко и надежно. — Слушай меня. Сейчас не реви. Иди за мной и не оборачивайся. Нас тут много, он в этой каше нас потеряет, если мы уйдем. Он рванул в сторону технических палаток, уводя её из эпицентра праздника. Над ними в последний раз оглушительно бахнуло — золотой дождь рассыпался над Узловой, заливая площадь призрачным светом, в котором Дима и Ирина исчезали, превращаясь в две тени, уходящие прочь от этого сверкающего ада. Они почти бежали. Дима вел её сквозь людскую массу, умело лавируя между пьяными компаниями и семьями с детьми. Гул салюта остался за спиной, сменяясь тревожной тишиной пустых улиц. Они вышли на неосвещенный перекресток, где только мигающий желтым светофор разрывал темноту. Дима остановился и резко развернулся к ней. Дыхание его было тяжелым. — Так, теперь рассказывай, — отрезал он. — Что там произошло? Ирина обхватила себя руками, её всю колотило. Она посмотрела на свои ладони, будто на них всё еще была грязь того двора. — Он меня хотел… прямо там, — прошептала она, и голос сорвался на хрип. — У куста. Где мы виделись. Изнасиловать хотел, Дим. Прямо на улице. Дима не успел ничего ответить. Из темноты, как спущенный с цепи пес, вылетел Артём. Удар в спину был такой силы, что Дима, не успев сгруппироваться, полетел вперед. Он рухнул на пыльный, щербатый асфальт, только и успев закрыть лицо руками, чтобы не разбить очки и не стесать кожу в кровь. — Тварь! — взревел Артём. Он не дал Диме подняться. Первый удар тяжелым кроссовком пришелся Диме в бок, второй — прямо в живот. Дима глухо застонал, сворачиваясь калачиком на грязной дороге, пытаясь защитить жизненно важные органы. Его чистое, светлое худи мгновенно покрылось серой пылью и следами подошв. — Я тебя ненавижу! — орал Артём, занося ногу для нового удара. — Всю жизнь мне портишь, падаль! — Перестань! Артём, остановись! — Ирина с криком бросилась на него, вцепляясь в его куртку, пытаясь оттащить, закрыть собой лежащего Диму. Артём обернулся. Его лицо в свете мигающего светофора казалось чудовищной маской. Он не глядя, одним резким движением оттолкнул Ирину. Она отлетела в сторону, как ненужная вещь, едва удержавшись на ногах. — С тобой я потом разберусь, шлюха! — выплюнул он ей в лицо. В его глазах не осталось ничего от того парня, который дарил серьги и застегивал ей молнию на куртке. Там была только холодная, черная ярость хозяина, у которого попытались отобрать его собственность. Дима на земле зашелся в кашле, хватая ртом воздух, а Артём уже снова замахивался кулаком, чувствуя свое полное физическое превосходство в этом пустом, равнодушном переулке. На божественной стражи Аввакум стоять больше не мог — он лежал в пыли под ногами того, кто считал насилие своей высшей правдой. — Сука ты… сядешь… если я пойду… — он закашлялся, чувствуя во рту металлический вкус крови. — Пойду снимать побои… ты… Артём навис над ним, тяжело дыша, его тень полностью накрыла Диму. Он издевательски усмехнулся, поправляя сбитые костяшки. — Если, — коротко бросил Артём. — Если доползешь, студент. Ирина в этот момент уже была в десяти метрах. Дрожащими руками она выхватила телефон. Экран светился слишком ярко, слепя глаза. «102». Она знала, что в центре сегодня на каждом углу патрули — праздник, усиление. Если она продержится пять минут, если Дима выстоит… Она прижала телефон к уху, слушая гудки и всхлипывая. На заднем плане раздавались глухие удары и голос Артёма — сорванный, полный больной, ядовитой ревности. — Ты мою девушку трахал? — выл Артём, снова занося ногу. — А? Скажи мне! Давай, признавайся, герой! Дима лежал на боку, судорожно подтягивая колени к животу. Он выглядел маленьким и беззащитным в теперь уже безнадёжно грязном худи. Его пальцы, перепачканные в пыли, слабо сжимались у головы, пытаясь закрыть локти. — Тёма, ты… больной… — прохрипел Дима. Его взгляд плавал, не в силах сфокусироваться на лице мучителя. — Мне больно… Слышишь… — Чё молчишь? Приятно было? — Артём схватил Диму за воротник пыльного худи и приподнял, встряхивая как тряпичную куклу. — Ты думал, в сказку попал? Думал, она к тебе сбежит, к такому правильному? Она — моя. Понял? Моя вещь. Он схватил Диму за воротник, приподнял над асфальтом и встряхнул. Голова Димы мотнулась, сознание путалось, он уже не понимал, где находится. Ирина видела это как в замедленной съемке. Она понимала: полиция не успеет. Артём был в том состоянии, когда тормоза отказывают окончательно. У обочины, рядом с кучей строительного мусора, она заметила тяжелую, сучковатую корягу — обломок старого тополя. Она бросила телефон на землю, назвав улицу и близлежащий дом и схватила дерево обеими руками. Тяжелое. Шершавое. Ирина начала подходить со спины. Её шаги тонули в криках Артёма. — Скажи «Ирка шлюха», — требовал Артём у Димы, замахиваясь для удара в лицо. — Скажи, что она шлюха, и я тебя оставлю! Дима приоткрыл глаза. В них была странная, мутная пустота. Он не видел Артёма, он видел только темноту и слышал запах дыма. Он не произнёс ни слова. Ирина занесла корягу над головой. В этот момент она не чувствовала страха — только тупую, ледяную решимость. Тот Артём, которого она «любила», умер еще в подворотне у шиповника. Перед ней был зверь, который убивал её единственного друга. Она замахнулась изо всех сил. Удар корягой пришелся Артёму точно между лопаток. Звук был глухой и тяжелый, будто палкой ударили по плотному мешку. Артём взревел, выпуская воротник Димы, и по инерции подался вперед, едва не упав на свою жертву. Он медленно, как раненый зверь, обернулся. Его лицо было перекошено от боли и абсолютного, запредельного изумления. Он не верил, что «его» Ирина, его покорная кукла в золотых серьгах, могла поднять на него руку. — Ты… ты что сделала?! — прорычал он, делая шаг к ней. Ирина не отступила. Она перехватила корягу поудобнее, чувствуя, как шершавая кора впивается в ладони. В её глазах больше не было слез — только ледяная пустота. — Не подходи, — голос её был ровным, почти мертвым. Артём бросился на неё, пытаясь вырвать дерево. Он был сильнее, но боль в спине сковывала его движения, а Ирина отбивалась с яростью обреченного. Она замахнулась снова, целясь в плечо, и коряга со свистом рассекла воздух. Артём успел закрыться рукой, удар пришелся по предплечью, заставив его взвыть. — Сука! Я тебя убью! — он попытался схватить её за волосы, но Ирина, извернувшись, ударила концом коряги ему в живот, как пикой. Этот импровизированный, грязный поединок на пустом перекрестке длился всего пару минут, которые для Димы, лежащего в пыли, показались вечностью. Он видел только вспышки света от светофора и две тени, метавшиеся над ним. Внезапно темноту переулка разрезали красно-синие всполохи. Пронзительный звук сирены ударил по нервам. Две патрульные машины с визгом затормозили прямо на перекрестке, освещая сцену ослепительно белым светом фар. — Всем стоять! Полиция! — раздался резкий голос из мегафона. — Бросить оружие! Руки за голову! Артём замер, занеся кулак для удара. Свет фар выхватил его безумный взгляд и порванную куртку. Ирина, тяжело дыша, медленно разжала пальцы. Тяжелая коряга с глухим стуком упала на асфальт. Полицейские выскочили из машин. Артёма скрутили мгновенно — он пытался дергаться, что-то орать про «свою бабу» и «честь», но его быстро прижали лицом к капоту, и лязг наручников поставил точку в этом празднике. Один из патрульных подошел к Диме, свернувшемуся в пыли. — Живой? Скорую вызвать? Дима не ответил. Мир перед глазами качнулся, мигалки превратились в одно сплошное фиолетовое пятно, пульсирующее в такт боли. Асфальт под щекой перестал казаться холодным — он ощущался мягким, как подушка в детстве. Внезапно тело Димы содрогнулось. Его начало рвать желчью — горькой, едкой жидкостью, которая смешивалась с дождевой водой и пылью на асфальте. Он лежал, свернувшись на боку, подтягивая колени к груди, и абсолютно не понимал, кто эти люди в форме, что они кричат. Последнее, что он услышал на этом дне железнодорожника, — это звук собственных ударов сердца, который становился всё тише, пока не сменился абсолютной тишиной. Сознание окончательно погасло. Ирина бросила корягу и, не обращая внимания на полицейских, кинулась к Диме. Она упала перед ним на колени прямо в дорожную пыль и хлынувший ливень. — Дима! Дима, очнись! — её голос сорвался на крик. Она трясла его за плечи, её пальцы впивались в намокшую ткань его худи. — Пожалуйста, только не сейчас, Димочка… Лицо Димы было пугающе бледным, испачканным землей и желчью. Очки съехали набок, одна дужка погнулась, вцепившись в волосы. Он не отвечал, его голова бессильно откинулась назад, подставляя лицо под холодные струи дождя. — Девушка, отойдите! Отойдите немедленно, дайте дорогу! — рослый полицейский в дождевике бесцеремонно отодвинул её плечом, оттесняя от лежащего. — Это мой друг! Его избили! — кричала Ирина, пытаясь прорваться назад, но второй патрульный крепко перехватил её под локти. Мент присел на корточки рядом с Димой. Он брезгливо вытер руки о штаны и положил два пальца ему на шею, вглядываясь в неподвижное, серое лицо. Секунды тянулись как вечность. Дождь бешено барабанил по асфальту, заглушая треск рации и вопли Артёма, которого в этот момент, заламывая руки, заталкивали в тесный «стакан» патрульной машины. Полицейский наклонился ниже, почти касаясь ухом губ Димы, и положил ладонь ему на грудь, туда, где под слоем ткани едва угадывался ритм жизни. — Дышит, — наконец коротко бросил он напарнику. — Дыхание слабое, но есть. Похоже на болевой шок или сотрясение. Вызывай «скорую», живо! Ирина обмякла. Слово «дышит» подействовало на неё как разряд тока. Она перестала вырываться, только смотрела, как капли дождя смывают пыль с лица Димы. В свете мигалок Дима выглядел совсем хрупким, почти прозрачным. Он лежал на этом грязном перекрестке, между праздником и тюрьмой, — человек, который просто хотел сходить в туалет за куст шиповника, а в итоге стал единственной преградой между Ириной и её полным разрушением. — Слышишь, Дим? Ты живой, — прошептала она, закрывая глаза. Золотые серьги, которые Артём подарил ей как символ её «цены», больше не казались ей ценными. Они ощущались как два куска холодного, чужого свинца, которые тянули её вниз, в ту самую грязь, из которой Дима пытался её вытащить. Где-то вдалеке завыла сирена приближающейся реанимации. Гроза в Узловой входила в свою полную силу.