Глава III

Ирина сидела на самом краю жесткого пластикового стула, вцепившись в пакет с вещами Димы так, будто это был спасательный круг. Ее знобило. Дорогое худи, которое еще вечером казалось символом ее «красивой жизни», теперь ощущалось липким и чужим, пропитанным запахом дождя, уличной пыли и того самого страха, который она так долго пыталась выдать за любовь. Коридор приемного покоя тонул в мертвенном, мигающем свете люминесцентных ламп. Тишина резала уши, прерываясь лишь гулким эхом где-то в глубине здания. К ней подошла санитарка — маленькая, сгорбленная женщина в пожелтевшем халате, с усталыми, но цепкими глазами. Она остановилась, опершись на швабру, и окинула Ирину долгим взглядом. — Чего сидишь, девка? Ночь на дворе, домой иди, — голос у бабушки был хриплый, прокуренный. — Не пойду, — Ирина даже не подняла головы. Голос ее звучал глухо, надломленно. — Парня в полицию забрали. Друг в реанимации. Санитарка хмыкнула, поправляя платок. — Подрались за тебя, что ли? Не поделили красотку? Ирина наконец посмотрела на нее. В ее глазах не было гордости — только выжженная пустота и осознание какой-то страшной, непоправимой вины. — Нет. Там сложная история. — Эх, молодежь... — вздохнула старуха, качая головой. — Только работу врачам устраивают. Носятся, бьются... Как звать-то друга твоего? — Дима. Санитарка прищурилась, пытаясь уловить логику в этой драме. — А если парень твой в полиции, ты почему с другом сидишь? — Парень мой его и побил, — Ирина сорвалась на шепот. — Он заподозрил, что якобы я с ним. А я не с ним... и не была никогда. А Дима единственный, кто меня от него защищал. Она замолчала, судорожно сглотнув. В голове всплыла картинка: Дима в пыли, свернувшийся, хрипящий «мне больно», и Артём — с перекошенным лицом, в котором она раньше видела страсть, а теперь видела только тупое, звериное бешенство. — Он его ногами бил, — добавила Ирина, и ее плечи затряслись в беззвучном рыдании. — А Дима... он ведь даже сдачи не давал. У него сил не было. Он мне платок дал... обычный бумажный платок, понимаете? А я... я его предала. Я пошла за тем, кто меня бьет, потому что думала, что это и есть «любовь». Санитарка тяжело вздохнула и присела на соседний стул, отставив швабру. Ее ладонь, шершавая и сухая, как старая кора, на мгновение легла на дрожащую руку Ирины. — Ты, дочка, не плачь, — негромко сказала она. — Ты за того молись, кто за тебя кровь пролил. Парень твой — он же тебя не любил. Он тебя как вещь караулил. А этот... Дима... он ведь за человека тебя считал. Разницу чувствуешь? Ирина кивнула, прижимая к лицу пакет. Сквозь полиэтилен она чувствовала запах табака, который исходил от Диминого худи. Этот горький запах сейчас был ей дороже всех духов мира. — Я теперь всё чувствую, — выдохнула она, глядя на закрытые двери реанимации. — Если он откроет глаза... если он просто посмотрит на меня... я ему скажу, что я всё поняла. Что шиповник — он правда колючий, даже если красивый. Старуха промолчала, лишь крепче сжала ее плечо. В окне приемного покоя начинало сереть небо над Узловой — холодное, чистое, омытое ночным ливнем, приносящее первый честный рассвет в жизни Ирины. Двери реанимации открылись со знакомым, противным скрежетом, который Ирина выучила за эти часы наизусть. Она мгновенно вскочила, пакет с вещами Димы зашуршал в оглушительной тишине коридора. К ней шла медсестра — молодая, с серым от недосыпа лицом и пустыми, механическими глазами. Она не смотрела на Ирину, она смотрела куда-то в пол, на облезлый линолеум. Это был плохой знак. Самый страшный знак. — Вы к Аввакумову? — голос медсестры был плоским, лишенным всяких интонаций. — Да... — Ирина едва вытолкнула это слово из пересохшего горла. — Как он? Он пришел в себя? Медсестра остановилась в метре от неё и наконец подняла взгляд. В нём не было сочувствия, только бесконечная усталость человека, который сообщает это в сотый раз. — Дмитрий Аввакумов умер десять минут назад. У него был травматический шок и массивное внутрибрюшное кровотечение. Слишком поздно привезли, сами понимаете — ночь, маленький город, врачей ждали... Слова падали как тяжелые камни в глубокий колодец. Дмитрий. Аввакумов. Умер. Ирина почувствовала, как воздух в коридоре вдруг стал густым и горячим, его стало невозможно вдохнуть. Она смотрела на губы медсестры, которые продолжали что-то говорить про документы, про морг, про «примите наши...», но звуки больше не складывались в смысл. Она только крепче прижала к груди пакет. Сквозь тонкий пластик она чувствовала жесткую ткань Диминого худи. — Нет... — выдохнула она, отступая на шаг. — Нет, вы ошиблись. Он же дышал. Полицейский сказал — он дышит! Медсестра ничего не ответила, лишь отвела взгляд. Ирина развернулась и бросилась бежать. Она неслась по кафельным полам, мимо ошеломленной санитарки со шваброй, мимо вахты, сбивая плечом тяжелые входные двери. Она вылетела на спящую улицу Узловой. Воздух здесь был влажным, тяжелым после ночного ливня. Августовская ночь дышала прохладой, но Ирине казалось, что она горит. Она бежала по мокрому асфальту, в котором отражались редкие желтые фонари. Пакет с вещами Димы — всё, что от него осталось, — бился о её бедра. Вокруг стояла мертвая, равнодушная тишина. Город спал, не зная, что на одном из его перекрестков только что окончательно оборвалась жизнь человека, который просто хотел быть «человеком». Ирина остановилась посреди пустой дороги, задыхаясь, и посмотрела на небо, которое начинало светлеть. Салюта больше не было. Остался только холодный шелест мокрых листьев и этот пакет, который пах табаком и честностью. Она упала на колени прямо в лужу, прижимая вещи Димы к лицу, и впервые за эту ночь закричала — в полный голос, так, чтобы этот крик прорезал спящую тишину города, который так и не стал для неё спасением. *** Золотые купола Свято-Успенского монастыря Новомосковска слепили глаза, отражая яркое августовское солнце. Ирина шла по монастырскому двору, и каждый шаг давался ей так, словно к ногам были привязаны чугунные гири. Воздух здесь был другим — густым от запаха ладана и цветущих флоксов, неподвижным и торжественным. Внутри собора было прохладно. Свет падал из высоких окон длинными косыми лучами, в которых медленно кружились пылинки. Дима лежал в самом центре, на возвышении. Ирина замерла у входа, не в силах сделать последний шаг. На нем был тот самый выпускной костюм — темно-синий, чуть широковатый в плечах, который она помнила по их школьному балу. Тогда они смеялись, строили планы, а Дима неловко поправлял галстук. Теперь костюм сидел на нем идеально, но это была идеальность камня. Она медленно подошла ближе. Дима казался спящим, но эта белизна кожи, этот покой были чужими. Лицо его, очищенное от уличной грязи и крови, выглядело строгим и каким-то просветленным. Лоб украшал бумажный венчик, на груди лежала икона Спасителя, а в сложенных руках, рядом с восковым крестом, почему-то лежала сухая веточка вербы — серые пушистые почки, символ весны и надежды посреди его личной зимы. — Неужели это всё? — прошептала она, и голос её дрогнул, рассыпавшись под сводами храма. — Неужели это всё, что от тебя осталось, Дима? Костюм со школы и веточка вербы? Она опустилась на колени у края гроба. Плечи её мелко затряслись. — Прости меня... — выдохнула она, закрывая глаза. — Прости, что я была слепой. Что я заставляла тебя помогать себе, пока сама играла в любовь с монстром. Ты ведь говорил, что не будешь спасать меня завтра. А спас — ценой всего своего «завтра». Ты отдал мне свою жизнь, Дима, а я... я даже платок твой не сразу взяла. Она протянула руку и коснулась его кисти. Кожа была ледяной, неподатливой, как мрамор. Это прикосновение окончательно оборвало в ней последнюю надежду на чудо. Его больше не было. Не было того, кто закурит, кто горько улыбнется, кто скажет: «Я человек». Ирина наклонилась и прижалась губами к бумажному венчику на его лбу. Холод смерти обжег ей губы, проникая в самое сердце. Она отошла в сторону, в тень колонны, пряча лицо в ладонях. Ей казалось, что стены собора давят на неё, обвиняя. Каждый удар колокола снаружи бил ей в виски: «Виновата. Виновата. Виновата». Если бы она не пошла на тот концерт, если бы она села в тот пазик сразу, если бы она не дала Артёму повода для этой звериной вспышки... Дима лежал в тишине монастыря, свободный от боли и ревности, а Ирина стояла в толпе плачущих родственников. Теперь ей предстояло нести этот холод в себе до конца дней. В кармане её куртки лежал тот самый бумажный платок — единственная святыня, оставшаяся ей от человека, который оказался сильнее и выше всего, что она знала о мире. *** Комната Ирины казалась выстуженной, хотя за окном стоял душный август. На кровати лежал тот самый пакет, который она сжимала в больнице. Теперь пришло время его открыть. Она медленно, с каким-то оцепенением доставала вещи Димы. Грязное худи, когда-то светлое, теперь было покрыто бурыми пятнами крови и желтоватыми разводами желчи — следами его предсмертных мук. Пыль намертво въелась в волокна ткани. Джинсы в коленях были протерты и испачканы землей, а потертые кроссовки выглядели так жалко, что у Ирины перехватило дыхание. Она выложила на стол то, что было в его карманах — телефон с треснувшим экраном, на котором застыли уведомления от отца, кошелек, в котором лежала пара сотенных купюр и студенческий билет, очки — та самая оправа со сбитой дужкой, которую мент поправил в луже и пачка сигарет. Дешевые, крепкие, те самые, что стреляют друг у друга студенты-четверокурсники тульского педа, когда стипендия закончилась, а до диплома еще целая вечность. Ирина прижала пачку к лицу. От неё пахло табаком и Димой. Тем самым спокойствием, которое он излучал до последнего вдоха. Она поняла, что в этих дешевых вещах было больше достоинства, чем во всех её серьгах и «красивой жизни». Внезапно тишину разорвал резкий, навязчивый звонок. Номер был незнакомый, городской. Ирина знала — это СИЗО. Она сняла трубку. В динамике послышались шорохи, гул голосов на заднем плане и, наконец, голос Артёма. Он звучал странно: в нём не было раскаяния, только какая-то лихорадочная, трусливая дрожь. — Ир... это я. Ты слышишь? — Артём сглотнул. — Адвокат сказал... ну, про этого. Что он всё. Сдох Аввакумов. Ирина молчала, сжимая в руке край испачканного худи Димы. Она чувствовала, как внутри неё, на месте выжженной пустыни, рождается что-то ледяное и окончательное. — Ир, ты пойми, я же не хотел так! — затараторил Артём, сорвавшись на привычный тон. — Это он сам полез, он провоцировал! Если бы ты не убежала, если бы не этот щегол... Я же из-за тебя там сижу! Ты должна сказать следователю, что он первый начал, понимаешь? Что я защищался! Ирка, ты меня слышишь?! — Я слышу, — тихо сказала она. Её голос не дрожал. Он был мертвым. — Ну вот и молодец... — Артём выдохнул с облегчением, решив, что она снова подчинилась. — Скажи, что он сам упал. Мы еще всё наладим, я выйду, и мы... — Я тебя проклинаю, — перебила она его, четко выговаривая каждое слово. На том конце повисла мертвая тишина. — Ты что несешь? — прошипел Артём. — Живи с этим в тюряге. Спи с этим. Жри с этим. Убийца. Она нажала «отбой» и заблокировала номер. В комнате снова стало тихо. Ирина посмотрела на пачку дешевых сигарет. *** В комнате было сумеречно. Последние числа августа принесли с собой ту особенную тишину, когда кажется, что город затаил дыхание перед осенью. Ирина стояла перед зеркалом в прихожей. На ней была простая белая футболка, волосы собраны в небрежный узел — она больше не тратила часы на то, чтобы «соответствовать» вкусу Артёма. Она посмотрела на свои мочки. Те самые золотые серьги, инкрустированные мелкими камнями, вызывающе блеснули в полумраке, поймав случайный луч заходящего солнца. Раньше они казались ей символом статуса, доказательством того, что её ценят. Теперь они ощущались как рыболовные крючки, впившиеся в плоть. Ирина подняла руки. Пальцы действовали уверенно, без дрожи. Она расстегнула сначала одну, затем другую. Когда тяжёлый металл покинул её уши, она почувствовала физическое облегчение, будто с плеч сняли невидимый гнёт. Она положила их в ладонь. Они были холодными, дорогими и совершенно мёртвыми. В них не было души Димы, не было его тепла — только холодная ярость Артёма, купившего её покорность этим золотом. Она завернула их в простой носовой платок. Без слёз, без истерик. Просто как вещь, которой больше не место в её доме. Ломбард находился в полуподвальном помещении. Ирина вошла внутрь, щурясь от яркого света за решёткой приёмщика. За стеклом сидел скучающий мужчина средних лет. — Сдать или заложить? — буднично спросил он, не поднимая глаз. — Сдать, — Ирина выложила сверток на маленькое вращающееся корытце. Мужчина развернул платок, взял ювелирную лупу и начал изучать изделия. Ирина смотрела в сторону, на пыльные полки с чужими заложенными жизнями: электроинструменты, обручальные кольца, старые телефоны. Ей было всё равно, сколько за них дадут. Она хотела только одного — чтобы это золото превратилось в то, что может принести пользу. — Хорошая работа, камни натуральные. Проба высокая, — оценщик быстро застучал по клавишам калькулятора. — Возьмём по лому и за камни накину. Сумма будет... Он назвал цифру. Ирина кивнула, не торгуясь. Она подписала бумаги, забрала пачку хрустящих купюр и вышла на улицу. Воздух показался ей чище. Эти деньги больше не пахли Артёмом — они стали просто инструментом, возможностью хоть немного искупить ту тишину, что теперь царила в доме Аввакумовых. Она долго стояла у подъезда типичной новомосковской пятиэтажки. В окнах третьего этажа горел тусклый свет. Отец Димы, тихий, рано постаревший мужчина, открыл дверь не сразу. На нём была поношенный домашний халат, а в глазах застыло то самое серое оцепенение, которое Ирина видела у себя в зеркале в первую неделю. — Ирочка? Проходи... — он отошёл в сторону, пропуская её. В квартире пахло лекарствами и чем-то безнадёжно старым. На полке в коридоре всё ещё лежали ключи Димы и его студенческий проездной. — Я ненадолго, дядя Дима, — Ирина не решилась пройти в комнату. Она протянула ему плотный конверт. — Это... Диме. То есть, на Диму. На памятник. Или на ограду. В общем... Мужчина посмотрела на конверт, потом на её пустые мочки ушей, где ещё виднелись крошечные красные точки от проколов. Он всё понял. Он был простым человеком, но горе сделало его проницательным. — Не надо, Ир... Ты и так... — его голос надломленно дрогнул. — Пожалуйста, возьмите, — Ирина мягко, но настойчиво вложила конверт в его сухую, мозолистую руку. — Это не мои деньги. И не его. Это просто... то, что должно вернуться Диме. Я больше не могу это носить. А ему там... ему будет спокойнее, если у него здесь будет красиво. Отец Димы молча кивнул, и по его щеке, теряясь в щетине, покатилась слеза. Он не стал благодарить — в таких случаях слова излишни. Ирина быстро развернулась и пошла вниз по лестнице. Она вышла во двор, где уже пахло осенью, и впервые за долгое время глубоко вдохнула. На её плечах больше не было золота, но в душе впервые за две недели затеплился крошечный огонек мира.