Глава IV

Прошло еще около недели. Ирина старалась заполнить пустоту делами: она наконец-то убрала летние вещи, начала готовиться к пересдаче одного из зачетов и часто навещала отца Димы. Жизнь потихоньку входила в русло, где не было места крикам и страху. Но однажды вечером, когда она возвращалась из магазина, телефон в кармане снова завибрировал. Тот же номер. Она заколебалась, но подняла трубку — ей нужно было поставить окончательную точку. — Почему ты мне не отвечаешь? — голос Артёма из СИЗО сорвался на злой, обиженный лай. — Я тебе звоню уже много раз! Ты там что, совсем страх потеряла? Ирина остановилась посреди двора. Ветер шелестел листвой, и этот звук был ей приятнее, чем его голос. — Я не хочу даже твой голос слышать, Артём, — спокойно ответила она. — В смысле? Ты чего несешь, Ира? Я тут из-за тебя за решеткой, а ты… — В смысле? — перебила она его, повторив его интонацию и чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ты убил человека! Ты хоть понимаешь это? Для меня это всё. Забудь, как меня зовут. Забудь, что я вообще в принципе существую. В трубке повисла тяжелая пауза, слышно было только его прерывистое дыхание. И вдруг он спросил — с той самой мерзкой, ревнивой интонацией, от которой её раньше парализовало: — Ты что… всё-таки любила этого Диму? Да? Поэтому ты сейчас так? Ирина на мгновение зажмурилась. Ей стало почти смешно от того, насколько он был мелок в своем безумии. — Тебя только это беспокоит? — спросила она, и в её голосе прорезалась горькая насмешка. — Тебя не беспокоит то, что ты убил человека? Что ты лишил жизни парня? Просто потому что не умеешь держать себя в руках? — Ирка, ты не понимаешь… — Нет, это ты не понимаешь, — отрезала она. — Дима был человеком. А ты — просто зверь в клетке, Артём. И теперь это твоё место на зоне. Вечернее небо над Новомосковском было глубоким и чистым. Ирина пошла к дому, чувствуя, что этот звонок был последней нитью, связывавшей её с тем кошмаром, который она когда-то называла своей жизнью. Она замерла, прижав холодный пластик к уху, чувствуя, как через тысячи вольт напряжения на неё из СИЗО выливается липкая, черная ненависть. — Ты думаешь, ты святая? — голос Артёма стал выше, в нем послышался безумный оскал. — «Убил человека»… Да он сам напросился! Он лез, куда не просили, строил из себя героя перед тобой! Если бы этот твой очкарик-недоносок не встал у меня на пути… Он сам виноват, что сдох, понялa? Спровоцировал меня! Нормальный пацан бы отошел, а этот… терпила… решил, что может у меня тебя забрать! — Он не забирал меня, Артём. Он спасал меня от тебя, — тихо ответила Ирина, глядя на свои пустые ладони. — Да от чего спасать?! — взревел Артём, и было слышно, как он ударил кулаком по какой-то поверхности на том конце провода. — Если бы ты тогда у куста не ломалась, если бы не убежала как последняя дрянь, ничего бы не было! Ты сама это закрутила! Ты меня довела! Ты знала, что я вспыльчивый, знала, что я за тебя любого порву! Ты сама виновата в том, что он в гробу лежит! Это ты его подставила под мои ноги! — Ты слышишь себя? — Ирина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты забил его до смерти, когда он лежал и хрипел, что ему больно. Ты избивал его ногами, Артём! При чем здесь я? — При всем! — выплюнул он. — Это была твоя обязанность — меня успокоить! Если бы ты поддалась тогда, в Узловой, если бы мы нормально «отдохнули», я бы был добрым. А ты начала хвостом крутить, бегать от меня. Вы оба виноваты. Он — за то, что тупой и полез, а ты — за то, что сука неблагодарная. Я тебе серьги дарил, я на тебя бабки тратил, а ты меня в тюрьму упекла из-за какого-то дохляка! Да я бы еще раз его растоптал, если бы вышел, за то, что он мне жизнь испортил! Артём продолжал орать, переходя на отборный мат, обвиняя Диму в трусости, а Ирину — в предательстве. Он кричал, что Дима «сдох как собака», потому что был слабым, и что мир только очистился от такого «мусора». В этом потоке ядовитых слов Ирина видела, как окончательно распадается тот образ парня, которого она когда-то считала «сильным». Осталась только пустая, злобная оболочка, не способная на раскаяние. — Знаешь, что, Артём… — перебила она его, когда он сделал вдох, чтобы начать новую тираду. — Дима даже мертвый — больше мужчина, чем ты когда-либо будешь. Ты сидишь там и гниёшь в злобе. И это твоё настоящее наказание. Она медленно отвела телефон от уха. Артём всё еще что-то кричал, захлебываясь в собственном бешенстве, но его голос становился всё тише, пока не превратился в жалкое, комариное жужжание. Ирина нажала красную кнопку. Экран погас. Во дворе Новомосковска воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом палой августовской травы. *** В камере СИЗО-1 стоял густой, кислый запах немытых тел, дешевого курева и застоявшегося пота. Конец августа выдался душным; маленькое окно с «ресничками» почти не пропускало воздух. Артём, тяжело дыша после разговора, бросил трубку казенного телефона и вернулся к своей «шконке». Его трясло от бешенства. Слова Ирины зудели под кожей, как чесотка. Он обвел взглядом сокамерников — троих мужчин, которые в этом липком полумраке казались тенями. Нужно было что-то сказать. Нужно было утвердиться, пока они не почуяли его слабость. — Сука… — Артём сплюнул на бетонный пол и сел, упершись локтями в колени. — Звонит, плачет. Винится теперь. Старший по камере, мужик лет сорока с наколкой в виде перстня на пальце, лениво повернул голову: — Чего расшумелся, малый? Жена, что ли? — Да какая там жена… Подруга моя, — Артём задрал подбородок, в его глазах вспыхнул фальшивый, ядовитый блеск. — Из-за неё я здесь. В Узловой дело было. Поехали на праздник, я отошел на пять минут за куревом, возвращаюсь — а там этот… урод. Артём сделал паузу, чувствуя, как внимание сокамерников зацепилось за его слова. В голове быстро выстраивалась новая, «правильная» реальность. В этой реальности не было грязного асфальта, не было реального Димы и не было его хриплого «мне больно». — Короче, этот щегол её зажал. В кусты потащил, — сказал Артём. — Я прилетаю, а она кричит, вся в слезах, одежда порвана. Ну, у меня и планка упала. Я его оттащил и начал месить. Понимаете? За честь свою бил. За то, что он, мразь такая, на мою бабу руку поднял. Он говорил всё громче, и голос его крепчал, обрастая подробностями, которых никогда не было. — Он мне еще угрожать пытался. Орал, что у него связи в ментовке. А я что? Я мужик или кто? Ну и приложил его пару раз лишних… А он хлипкий оказался, насильник этот. Откинулся в больничке через час. Теперь вот шьют мне убийство, — Артём горько усмехнулся, глядя в потолок. — Защитил, называется, девчонку. А она теперь звонит, боится, что без меня пропадёт. Мужик с татуировкой понимающе кивнул, выбивая из пачки сигарету. — Ну, по ревности и за такое — это дело житейское. За бабу любой бы вписался. Правильно сделал, что всыпал. Не повезло просто, что жмурик вышел. Артём взял предложенную сигарету. Его руки всё еще дрожали, но теперь это был адреналин от собственной лжи. В этой камере, в этом смраде, он снова чувствовал себя героем. Он почти верил, что Дима был насильником, а он — благородным мстителем. Он затянулся, глядя на мигающую лампочку под потолком. В его памяти лицо Димы Аввакумова, белое и прозрачное в свете мигалок, медленно стиралось, замещаясь придуманным монстром. Так было проще. Так было можно жить дальше, не видя перед собой того самого грязного худи и не слыша проклятий женщины, которую он так и не смог сломать. *** Ирина сидела за своим письменным столом, заваленным тетрадями и распечатками. Через две недели ей предстояло снова ездить на пары в Тулу, на свой факультет, в ту самую студенческую суету, которая раньше казалась такой привычной и скучной. Она механически перелистывала страницы учебника, но строчки расплывались перед глазами. Мысли, словно по кругу, возвращались к одному и тому же. Впервые за четыре года Диме Аввакумову не нужно было собирать сумку. Ему не нужно было искать чистую футболку или проверять расписание. Диме больше никогда не нужно было на пары. Ирину захлестнула волна обжигающей, острой жалости, от которой перехватило дыхание. Она вспомнила, как он рассказывал о своей учёбе. Ему оставался всего год. Пятый курс бакалавриата — финишная прямая, диплом, начало большой жизни. И всё это было перечеркнуто тем вечером дня железнодорожника, в начале августа. «Это я виновата, — в сотый раз подумала она, сжимая в руках простую шариковую ручку. — Если бы не я, он бы сейчас тоже сидел дома, пил чай и готовился к сентябрю. Он бы жил. Просто жил». Она откинулась на спинку стула и посмотрела в окно на темнеющее небо. «Зачем? — беззвучно спросила она, обращаясь к кому-то невидимому там, за облаками. — Зачем Ты его забрал? Он ведь был таким настоящим… Он мог бы еще столько всего сделать, радоваться жизни, влюбиться по-настоящему. Почему он, а не кто-то другой?» Тишину квартиры прорезал резкий, сухой звук — что-то с грохотом упало в большой комнате. Ирина вздрогнула. В доме не было ни сквозняка, ни кошки. Она медленно поднялась и вышла в зал. На полу, прямо посреди ковра, лежала фотография в тяжелой деревянной рамке. Это был их совместный снимок с Артёмом, сделанный в начале лета. Они там улыбались: он — по-хозяйски обнимая её за плечи, она — с той натянутой, тревожной улыбкой, которую тогда принимала за счастье. Ирина подошла и присела на корточки. Стекло треснуло ровно посередине, разделив их лица длинной кривой полосой. Лицо Артёма теперь казалось искаженным, разрезанным надвое, а на её изображении трещина прошла прямо по горлу. Она не почувствовала ни страха, ни желания поднять рамку. Только странное чувство завершенности. Словно сама реальность подтверждала её слова: того прошлого больше нет. Оно разбилось вдребезги, как это дешевое стекло. *** В камере снова лязгнул засов. На «хату» зашел новый — мужчина лет тридцати, в поношенной, но чистой спортивной куртке. Он не кидал понтов, не озирал углы с вызовом. Просто поставил сумку у порога, поздоровался со всеми кивком и присел на край свободной шконки, дожидаясь, пока старшие проявят интерес. Через полчаса, когда первичный допрос «кто, откуда, за что» подошел к бытовой части, Артём, сидевший на своей наре, подал голос. Ему не терпелось снова прогнать свою героическую байку перед свежим слушателем. — Я Артём, — бросил он, вальяжно откинувшись назад. — По сто одиннадцатой здесь. Четвертая часть. Превышение самообороны, короче. Защищал свою девчонку от насильника. Новичок поднял глаза. Взгляд у него был тяжелый, спокойный. — Гена, — коротко представился он. — У меня сто пятая. Чистая. Вспылил на производстве, не поделили с мастером смену… Сам я из Новомосковска. Артём внутренне напрягся, но виду не подал. — Из Новомосковска? — Артём прищурился. — Я тоже оттуда. На ГРЭСе жил. А ты где? — На Вахрушева, — ответил Гена, доставая из кармана пачку сигарет. — В девятиэтажке, третья от угла. Артём замер. Это был тот самый дом. Дом Димы Аввакумова. В камере стало подозрительно тихо. Даже мужик с наколками перестал жевать и прислушался. — Погоди… — Гена вдруг замер с зажигалкой в руке. Он внимательно всмотрелся в лицо Артёма, словно сверяя его с каким-то образом в памяти. — Артём…? Фамилия как? — Ну, Юрьев, — буркнул Артём, чувствуя, как внутри всё начинает предательски сжиматься. Гена долго молчал, медленно выпуская дым в потолок. Потом он криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли сочувствия. — Тесен мир, Юрьев. Очень тесен. Я ведь с Димкой Аввакумовым в одном подъезде жил. На одной площадке почти. Отец его вчера в магазин выходила — на нём лица нет. Артём вскинулся, голос его стал агрессивным: — Ну и что гудят? Что я насильника наказал? Что он к моей бабе лез? А я за честь свою и её постоял? Гена медленно повернул голову к Артёму. Сокамерники подались вперед. — Какого насильника? Ты кому тут лапшу на уши вешаешь? — голос Гены был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Димку все у нас знали. Тихий пацан, серый, книжки свои вечно таскал в сумке. Он мухи не обидел за двадцать лет. Учитель будущий. Гена затянулся и посмотрел на старшего по камере. — Рассказать, как «герой» этот за честь стоял? Подскочил к пацану со спины, на дне железнодорожника после салюта. Тот даже не видел его. Сбил с ног и забил до смерти, пока малый на земле свернутый лежал и хрипел. Ногами забил, как крыса. Пацан даже руки поднять не успел. Артём вскочил, лицо его пошло красными пятнами: — Да ты че?! Ты там был?! — Заткнись, — оборвал его Гена. — Видео с камер там рядом уже в сети было, пока не потерли. Там всё видно. Как ты прыгал на нем, когда он уже не шевелился. И как девчонка твоя тебя корягой оттаскивала, чтобы ты его совсем в асфальт не вкатал. Насильник… Ты просто бабу свою приревновал к тени, а пацана ни за что в гроб вогнал. У него пятый курс должен был начаться. Гена сплюнул на пол и отвернулся, показывая, что разговор окончен. В камере воцарилась тяжелая, нехорошая тишина. Слышно было, как в углу капает ржавый кран. Дым от сигареты Гены неподвижно висел в спертом воздухе. Мужик с наколками-перстнями, которого в камере звали «Седым», медленно поднялся со своего места. Он не кричал, но от его вкрадчивого голоса у Артёма похолодели кончики пальцев. — Послушай сюда, Юрьев… — Седой подошел вплотную, глядя Артёму прямо в расширенные зрачки. — Мы тут, конечно, не святые. У каждого свой грех за душой. Но есть вещи, за которые в приличном обществе, даже за колючкой, спрашивают жестко. Ты нам тут неделю сопли на кулак наматывал, как ты «честь защищал». Мы тебя слушали, куревом делились, сочувствовали… А ты нам, получается, фуфло толкал? — Да я… я правду сказал! Она кричала! — Артём попытался дернуться, но Гена, сидевший сбоку, резко перехватил его за локоть и придавил к шконке. — Ты нас за лохов держишь, Юрьев? — Гена сплюнул в сторону. — Думал, Новомосковск — это тайга непроходимая? Я Димку с первого класса помню. Трус ты обыкновенный. Ты — шерсть. — У него мать… — начал было Седой, но Гена его перебил. — Нет у него матери, — голос Гены прозвучал как удар топора. — Померла она год назад, рак сжег. Димка её на руках до последнего дня носил, сам за ней ухаживал, пока в педе учился. У него батя один остался. Тихий такой мужик, слесарь. Он теперь в пустой квартире сидит, на фотокарточку сына смотрит. А ты, мразь, сидишь здесь и покойника, который ответить не может, грязью поливаешь? Седой брезгливо оттолкнул Артёма. — Всё, Артём. Слово твоё здесь теперь — ноль. Пустое место. Больше к нашему «общаку» не подходишь, за одним столом с нами не сидишь. И скажи спасибо Гене, что мы сейчас не в лагере — там бы с тебя за такую «сказку» шкуру спустили. — Пацаны, да вы что… — Артём огляделся, ища хоть каплю поддержки, но наткнулся на три пары глаз, полных холодного омерзения. Даже самый молодой сокамерник, мелкий воришка, отодвинулся от него, как от зачумленного. — Иди к параше, «герой», — бросил Гена, отворачиваясь к стене. — Твоё место теперь там. И не дай Бог я еще раз услышу, как ты тут что-то своим поганым ртом произносишь. Артём сполз со шконки на холодный бетон. Весь его пафос, вся его «сила», которой он так кичился перед Ириной у куста шиповника, испарились. В этой душной камере он вдруг осознал, что он не просто в тюрьме — он в ловушке собственной лжи, и эта клетка будет гораздо страшнее и теснее, чем стены СИЗО. Он остался один — без любви, без уважения и без единого шанса на прощение. *** Пока в душной камере СИЗО Артём захлёбывался в собственной лжи, в тихой квартире Новомосковска Ирина пыталась заставить себя жить дальше. Она сидела за компьютером, и синее свечение монитора отражалось в её глазах, делая их почти прозрачными. На сайте университета висел список дисциплин на осенний семестр. Ирина знала, что ей нужно нажать на вкладку своего факультета, но пальцы, словно ведомые чьей-то невидимой волей, кликнули на соседнюю ссылку. «Исторический факультет. 5 курс. Осенний семестр». Ирина замерла. Она медленно вела курсором по списку предметов, которые Дима должен был начать изучать через несколько дней. Методика преподавания истории. История стран Азии и Африки. История Русской православной церкви. Она остановилась на последнем названии. В голове всплыла та самая сцена в Свято-Успенском монастыре: запах ладана, холодная рука Димы и веточка вербы в его застывших пальцах. «Тебе сейчас это уже не надо», — пронеслось у неё в голове, и от этой простой мысли в груди стало невыносимо тесно. Ирина откинулась на спинку стула, глядя, как курсор мигает на строчке «История РПЦ». «Зачем учиться пять лет, беречь себя, помогать отцу, ухаживать за больной матерью, чтобы в итоге всё закончилось на грязном асфальте в Узловой? — думала она, и слёзы, которые, казалось, уже выплаканы, снова застелили зрение. — Где в этом история церкви? Где в этом справедливость Бога?». Она посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые когда-то обнимали Артёма — человека, который одним ударом ноги перечеркнул все эти пять лет образования, все надежды и все смыслы. Ирина резко закрыла вкладку истфака. Экран на мгновение стал черным, и в нем, как в зеркале, она увидела своё отражение — бледное, осунувшееся, но живое. «Ему это не надо, — прошептала она в пустоту комнаты. — А мне — надо». Она снова открыла список своих предметов, но теперь это был не просто план занятий. Это был её способ выжить. За окном в густой августовской темноте прокричала какая-то птица, и Ирина, вздрогнув, перевела взгляд на треснувшую рамку на полу. Тень от неё легла длинным, острым углом, похожим на указатель. Пути назад больше не было. Только вперёд, через этот холодный и непонятный сентябрь. Утро следующего дня выдалось пронзительно-прохладным, с тем особым запахом ранней осени, который всегда обещает перемены. Ирина стояла в полумраке Свято-Успенского монастыря. Воздух здесь был плотным, сизым от ладана, пронизанным низким, мерным чтением третьего часа священником в чёрном монашеском клобуке: «Христово преображение предусря́щем… восходит на гору Фаворскую Влады́ка…» Слова катились под сводами, тяжелые и торжественные. Предпразднство Преображения Господня. Ожидание света. Но на душе у Ирины было темно. Она смотрела на икону «Уверение Фомы»: апостол вкладывал персты в рану Спасителя, желая убедиться, что Жизнь действительно победила Смерть. Ирина тоже хотела бы так — коснуться, проверить, поверить. Но её «рана» была здесь, рядом. Она поставила свечу. Тонкий огонек дрожал, отражаясь в золотых окладах. Она не молилась о чуде — она просто просила покоя для убиенно раба Божьего Димитрия. На остановке у монастыря пахло цветами и выхлопными газами. — Розы, пожалуйста. Белые, — тихо сказала она продавщице. — Чётное количество. И… ленту. Чёрную. Женщина за прилавком взглянула на неё с тем особенным сочувствием, которое в этих местах понятно без слов. Ирина прижала холодные стебли к груди. Запах роз был приторным, тяжелым, он перебивал всё вокруг. Автобус долго петлял по городу, пока не высадил её у ворот городского кладбища. Здесь, среди бесконечных рядов оград, время словно застыло. Ирина шла по памяти, мимо венков и пластмассовых цветов, пока не увидела свежий холм земли. На деревянном кресте, устремленном в высокое небо, реял белый рушник. От порывов ветра он бился, как флаг, как знак того, что здесь лежит кто-то, кто не сдался. Рядом лежали уже потемневшие, высохшие белые лилии — видимо, кто-то был здесь на девять дней. Прямо у самого края могилы, задевая ветвями низкую металлическую оградку, разросся пышный куст шиповника — дикой розы. Он казался здесь странным. На его колючих, изогнутых стеблях доживали свой век последние цветы — нежно-розовые, почти белые от солнца лепестки уже начали осыпаться, устилая черную землю светлыми хлопьями, похожими на предсмертные записки. И тут же, рядом с увядающей нежностью, вовсю проглядывали красные ягоды. Твердые, налитые алым соком, они горели на фоне тусклой кладбищенской зелени, как капли застывшей крови. Ирина замерла перед табличкой:

Дмитрий Васильевич Аввакумов

03.09.2001 — 06.08.2023

Она смотрела на даты. Через несколько дней ему исполнилось бы двадцать два. Всего двадцать два. Она медленно опустилась на колени прямо в сухую траву и положила розы на рыхлую землю. Белые лепестки на фоне черной ленты выглядели кричаще-чистыми. Ирина коснулась рукой края креста. Дерево было шершавым и теплым от солнца. — Вот чего ты улёгся? — прошептала она, и в этом вопросе было столько боли, обиды и нежности, сколько не вместила бы ни одна молитва. — Вставай, Дима. Поедем в Тулу. Скоро пары… Слёзы хлынули внезапно, обжигая щёки, и Ирина уже не пыталась их скрыть. Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись от беззвучных, рвущихся из самой глубины души рыданий. Весь её напускной покой, всё то оцепенение, в котором она жила последние недели, рухнуло здесь, у этого свежего холма. — Вставай… ну пожалуйста, Дим… — всхлипывала она, захлёбываясь словами. — Ты же обещал, что всё будет нормально. Мы же должны были просто доехать до дома. Ты должен был жить. Не здесь… Она прижалась лбом к холодному дереву креста, и её слёзы капали на белые розы, смешиваясь с росой на лепестках. Ей казалось невыносимым, физически невозможным то, что под этим слоем земли, в тесноте и темноте, лежит тот, кто ещё недавно дышал, поправлял очки и смотрел на неё с такой обезоруживающей добротой. Ветер с кладбищенской аллеи усилился, и рушник на кресте хлестнул её по плечу, словно пытаясь утешить или привести в чувство. Ирина подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Глаза опухли, мир вокруг стал размытым, но странное чувство — не то облегчения, не то окончательного прощания — начало разливаться в груди. Она посмотрела на даты на табличке. — Через неделю твой день рождения, — проговорила она уже тише, шмыгая носом. — Тебе бы исполнилось двадцать два. Я приду. Обязательно приду, если смогу… Она поправила сбившийся цветок. Ноги были ватными. Ирина еще раз коснулась рушника — он был сухим и горячим. Уходя к выходу, она несколько раз оборачивалась. Белый лоскут ткани на кресте Димы Аввакумова всё так же реял на ветру, выделяясь ярким пятном на фоне серого неба. Ей казалось, что он машет ей вслед, напоминая: пары в Туле действительно скоро, и она должна на них быть.