Часть 2

Пробуждение на второй день оказалось не легче, чем в первый. Я лежал на матрасе и смотрел в потолок. Лампочка над головой мигала — ровно, мерно, с интервалом в две секунды. Вспышка. Темнота. Вспышка. Темнота. Я считал. Семнадцать вспышек, прежде чем я смог заставить себя сесть. Тело болело. Не так, как вчера — не острой, чужой болью. Своей. Привычной. Мышцы ныли от долгого лежания на жёстком матрасе. Шея затекла от неудобной позы. Плечи ломило, будто я таскал мешки всю ночь. Я потёр лицо ладонями. Кожа была чистой Но чужой. Она всё ещё была чужой. — Доброе утро — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, будто я не пил сутки. Я поднялся. Ноги слушались лучше, чем вчера — не дрожали, не подкашивались. Я сделал шаг к раковине, второй, третий. Вода была ледяной. Я плеснул в лицо, и холод обжёг кожу, разгоняя остатки сна. Плеснул ещё раз. Потом ещё. Потом просто стоял, опершись руками о край раковины, и смотрел на стекающую воду. Я попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса. Я нашёл одежду в маленьком шкафу у двери. Тёмное пальто — потёртое на локтях, но чистое. Брюки — мятые, но без дыр. Сапоги — старые, со стоптанными каблуками, но сухие. Я оделся медленно, привыкая к каждому предмету. Пальто было чуть велико в плечах. Сапоги — чуть малы. Тело Ноатака не совпадало с той одеждой, что была в шкафу. Маска лежала на стуле. Белая. С красным кругом на лбу. Я посмотрел на неё. Потом отвернулся. Не сегодня. Я вышел в коридор. Он был пустым. Лампочки на стенах не горели — только редкий свет пробивался из моей комнаты, отбрасывая длинные тени. Где-то вдалеке капала вода. Я вышел из убежища через чёрный ход. Не тот, что в мастерскую — другой, о котором знал только Лейтенант. Дверь в конце коридора, железная, с ржавой ручкой. Она вела в глухой переулок между складскими контейнерами. Снаружи пахло сыростью и гнилыми овощами. Я сделал шаг. Второй. Дверь закрылась за мной с глухим стуком. Переулок был узким — метра полтора в ширину, не больше. Слева и справа — стены из серого камня, покрытые мхом и копотью. Я пошёл вперёд. Переулок вывел на маленькую площадь. Площадь — на узкую улочку. Улочка — на широкую мостовую. А мостовая — в большой мир. В первый раз за двое суток я чувствовал своё лицо. Ветер касался щёк — холодный, колючий, с запахом угля и моря. Солнечные лучи щипали глаза. Странное ощущение. Будто снял тяжёлый шлем после долгого боя. Я смешался с толпой на ближайшей улице и позволил городу унести меня. Республиканский город был огромным. Я знал это по воспоминаниям Ноатака. Где-то неподалёку торговали уличной едой — я слышал шипение масла и голос торговца, выкрикивающего цены. Я стоял на краю тротуара и смотрел. Люди шли мимо — кто-то быстро, кто-то медленно. Никто не смотрел на меня. Никому не было до меня дела. Я шёл медленно. Как человек, который видит город впервые. Хотя Ноатак вырос здесь. Я чувствовал это — его воспоминания пульсировали где-то на периферии сознания, подсказывая названия улиц, повороты, короткие пути. Но я не хотел пользоваться ими. Я хотел увидеть всё сам. Своими глазами. Улицы сменяли одна другую. Широкие — узкие. Чистые — грязные. Людные — пустые. Я смотрел на лица. Пытался угадать, кто есть кто. Маг? Немаг? Ничего не получалось. Они были просто людьми. Обычными людьми. С разной одеждой, разной походкой, разными глазами. Мужчина в дорогом пальто, покупающий газету. Женщина с ребёнком, торгующаяся за рыбу. Парень на ящике, чистящий ногти ножом. — Эй — окликнул он меня, когда я замедлил шаг. — Чего уставился? — Прости, Задумался. Он хмыкнул и отвернулся. Я свернул на юг, в сторону порта. Здесь воздух стал тяжелее. Пахло рыбой, тиной и чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли мочой. Улицы сузились. Дома — ниже, беднее. Штукатурка облупилась, из окон торчали тряпки вместо стёкол. Верёвки с бельём перегораживали проход, заставляя нырять под простыни и рубашки. Я шёл медленно, глядя по сторонам. На ступенях заброшенного дома сидели люди. Много людей. Старики в рваных пальто. Женщины с пустыми глазами. Дети в грязной одежде — они даже не играли, просто сидели, прислонившись друг к другу. Бездомные. Я остановился. Пересчитал их. Двенадцать. Только на этой лестнице. Один старик — безногий, на деревянной тележке — протянул дрожащую руку. — Подайте, сынок, ради Аватара. Я полез в карман. Нащупал монеты — несколько медяков, которые нашёл на дне одежды. Положил в его ладонь. — Спасибо — прошептал он. — Да хранят тебя духи. Я кивнул и пошёл дальше. Безногий старик мог быть кем угодно. Но сейчас он был просто нищим. Портовый район встретил меня шумом. Грузчики таскали ящики. Много грузчиков. Разные лица, разная одежда. Кто-то работал быстро, кто-то медленно. Кто-то смеялся, кто-то ругался. Я сел на ржавую тумбу у причала и смотрел. Один грузчик — пожилой, с седыми волосами, согнутой спиной — уронил ящик. Доски треснули, рыба посыпалась на камни. К нему подошёл другой грузчик — молодой, коренастый, с бычьей шеей. Что-то сказал. Я не расслышал слов, но увидел, как пожилой побледнел и начал извиняться — кланяться, трясти головой, что-то бормотать. Молодой плюнул на землю. Прямо ему под ноги. И ушёл, даже не обернувшись. Пожилой опустился на колени. Собрал рыбу. Поднял ящик — он был разбит, доски болтались. Примотал верёвкой. И потащил дальше. Я смотрел, как он уходит. Кто из них маг? Кто немаг? Пожилой мог быть кем угодно. Молодой — тоже. Может, у обоих была магия. Может, ни у кого. Я не знал. Я знал только, что один унизил другого. И этого было достаточно. Я свернул на восток, в сторону рыбацкого квартала. Здесь было ещё беднее. Дома лепились друг к другу, образуя лабиринт из узких проходов и глухих стен. Крыши были покрыты заплатками — жесть, доски, старый рубероид. На углу стояла женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, в куртке на вырост, смотрел на меня огромными глазами. Женщина — молодая, но лицо старое, морщинистое, будто выжженное солнцем. — Кушать хочешь? — спросила она у мальчика. Тот кивнул. Она отвернулась и заплакала. Тихо, без звука. Я прошёл мимо. Не остановился. Не потому, что не хотел. Потому что не знал, чем помочь. У меня не было еды. Только горсть меди, которую я уже почти раздал. Маг? Неважно. Она была матерью. Он был ребёнком. И они голодали. Чем дальше я шёл, тем больше менялось лицо города. Улицы стали шире. Дома — выше, чище. Исчезли верёвки с бельём. Исчезли лужи. Исчез запах рыбы и тины. Вместо этого — цветы в горшках у дверей, кованые скамейки вдоль тротуаров, фонари с газовыми рожками. Я вышел к парку. Он открылся неожиданно — между двумя высокими домами, облицованными светлым камнем, возник просвет, и я шагнул в него, как в другую вселенную. Деревья здесь были старыми. Толстые стволы, кора в глубоких трещинах, ветви, уходящие высоко вверх, где они сплетались в зелёный шатёр. Листья уже начали желтеть — кое-где золотые пятна горели на солнце, кое-где уже опали, устилая дорожки мягким шуршащим ковром. Я остановился на краю. Вдохнул. Пахло иначе, чем в городе. Не углём, не рыбой, не потом. Пахло землёй, листвой и чем-то сладким — может быть, цветы росли где-то рядом, хотя я их не видел. Дорожки были посыпаны мелким гравием — он хрустел под ногами, когда я делал шаг. Чистым, сухим хрустом, без грязи, без луж. По бокам стояли скамейки — чугунные, с деревянными планками, выкрашенные тёмно-зелёной краской. На некоторых сидели люди. Пожилая пара читала газету. Молодая женщина кормила ребёнка с ложки. Двое мужчин о чём-то спорили, размахивая руками. Посередине парка бил фонтан. Он был невысоким — метра полтора, не больше. Каменная чаша, из центра которой поднималась тонкая струя воды. Она взлетала вверх, рассыпалась на сотню брызг и падала обратно с тихим шелестом. Вокруг фонтана — клумбы с алыми цветами. Я не знал, как они назывались. Просто красные, яркие, живые. Я прошёл по дорожке медленно, не спеша. Остановился у фонтана. Посмотрел на воду. В ней отражалось небо — серое, с редкими просветами. В тени больших кустов у дальней аллеи я заметил несколько фигур. Бомжи. Они сидели на картонках, прислонившись спинами к стволам деревьев. Один курил — дым тянулся вверх тонкой струйкой. Второй дремал, уронив голову на грудь. Третий перебирал какие-то тряпки, негромко бормоча себе под нос. Рядом, у фонарного столба, стоял полицейский. Не в металлических доспехах. Обычная синяя форма, застёгнутая на все пуговицы. Дубинка на поясе. Фуражка с гербом, сдвинутая на затылок. Лицо — скуластое, с ранними морщинами вокруг глаз. Лет сорок, наверное. Он стоял, прислонившись плечом к столбу, и ковырял в зубах травинкой. Смотрел в сторону фонтана, но не напряжённо — лениво, расслабленно. Ему было скучно. В парке было тихо, дети не дрались, бомжи не буянили, никто не нарушал порядок. Я подошёл ближе. Остановился в двух шагах. — Хороший парк. Он скосил на меня глаза. Окинул взглядом — быстро, но цепко. Оценил. — Ага — ответил он после паузы. Не враждебно. Просто устало. — Бомжи не мешают? — я кивнул в сторону кустов. Он посмотрел туда, потом обратно на меня. — Не — он выплюнул травинку. — Сидят смирно. Не пьют, не шумят. Пусть сидят. — А если кто пожалуется? — Пожаловаться могут — он пожал плечами. — Придётся прогнать. Пока не жаловались. Всё. Просто. Я кивнул. Развернулся и пошёл дальше по дорожке. Никто не смотрел на меня враждебно. Никто не провожал взглядом. Я был просто прохожим. Одним из многих. Потом парк кончился. Дорожка упёрлась в кованые ворота, и я вышел на другую улицу. И стало ясно — район сменился. Я понял это по камню под ногами — здесь мостовая была ровнее, чище. Дома — с лепниной, с коваными решётками на окнах, с медными дверными ручками. Я шёл по тротуару, и на меня смотрели. Взгляды. Колючие, быстрые, как уколы. Я не сразу понял, в чём дело. Потом опустил глаза — и увидел своё пальто. Потёртое на локтях. Брюки — мятые, с пятном у колена. Сапоги — старые, со стоптанными каблуками. Я был бедно одет. В районе, где бедных не ждали. Никто не подходил ко мне. Никто не говорил ни слова. Просто смотрели. Мужчина в дорогом пальто, пересёкшийся со мной на тротуаре, чуть качнул головой — не то брезгливо, не то предупреждающе. Женщина с собакой на поводке отвернулась, будто я был мусорной кучей. Ребёнок в нарядной курточке показал на меня пальцем, и мать отдёрнула его руку, бросив быстрый взгляд. Я ускорил шаг. Не потому, что боялся — потому, что не хотел проверять, что будет, если я останусь. Я выбрался из богатого района так же незаметно, как и вошёл. Снова улицы стали уже. Я прошёл мимо порта. Мимо рыбацкого квартала. Мимо той самой лестницы, где сидели бомжи — теперь их было не двенадцать, а восемь, остальные куда-то ушли. Ноги гудели. В горле пересохло. И живот скрутило — я не ел со вчерашнего дня, а может, и дольше. Я остановился у ларька. Он стоял на углу двух улочек — маленький, деревянный, с откидным верхом, под которым жарилась рыба. Пахло маслом, дымом и ещё чем-то сладким — может быть, булочки с корицей. За прилавком стояла женщина. Лет сорока, полная, с круглым лицом и руками в муке. Она улыбалась прохожим — машинально, привычно, не глядя. Я подошёл. — Добрый день Она повернулась ко мне. Улыбка ещё держалась — уголки губ подняты, глаза прищурены. А потом она опустила взгляд. Улыбка исчезла. Не сразу. Не резко. Она сползла с её лица медленно, как вода из треснувшей кружки. Сначала выпрямились уголки губ. Потом разжались прищуренные глаза. Потом лицо стало плоским, равнодушным — и чуть брезгливым. — Еду бесплатно не раздаём — сказала она. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Я опешил. На секунду — не больше. Потом нашёл слова. — Я и не прошу бесплатно. Я хочу купить. Она посмотрела на меня с подозрением. Как будто я мог оказаться вором или попрошайкой, который прикидывается покупателем. — Деньги есть? — Есть. — Покажи. Я полез в карман. Достал горсть монет — медные, несколько серебряных. Она увидела их, и лицо чуть смягчилось. Чуть. Не намного. — Ладно — она кивнула на витрину. — Смотри. Я наклонился к прилавку. Рыба. Жареная, золотистая, с корочкой. Булочки — маленькие, круглые, посыпанные сахаром. Пирожки с капустой — судя по запаху. Какая-то каша в горшочках, накрытых крышками. И ещё мелочь — леденцы, орешки в сахаре, сушёные яблоки. Цены были написаны на бумажках, приклеенных к витрине. Я пробежал взглядом. Рыба — 10 юаней. Булочка — три. Я пересчитал монеты в кармане. Меди было четырнадцать штук. Серебряных — три. Серебро я решил не трогать — мало ли зачем оно понадобится. — Одну булку и одну рыбу, пожалуйста. Женщина кивнула. Завернула рыбу в вощёную бумагу. Булку положила рядом. — Тринадцать Я отсчитал тринадцать медяков. Она забрала их, бросила в ящик под прилавком. Даже не пересчитала. — Приятного аппетита — сказала она. Но голос был пустой. Формальность. Я отошёл от ларька, держа покупку в руках. Рыба была горячей — я чувствовал тепло через вощёную бумагу. Оно проникало в ладони, поднималось по пальцам к запястьям. Булка пахла корицей — сладко, уютно, как в детстве. В чьём детстве? Моём? Ноатака? Я не знал. Я огляделся в поисках места. Слева была стена — серая, облупившаяся, с пятнами сырости у основания. У стены стоял деревянный ящик — перевёрнутый, грязный, но сухой. Я подошёл, присел на него. Дерево скрипнуло под моим весом, но выдержало. Я положил покупку на колени, развернул бумагу. Рыба лежала передо мной — золотистая, с хрустящей корочкой, посыпанная солью и зеленью. От неё шёл пар — тонкий, едва заметный в прохладном воздухе. Я вдохнул запах. Масло, рыба, лук — и ещё что-то, чего я не мог назвать, но отчего в животе заурчало громче. Я откусил. Она была вкусной. Простой, солоноватой, с хрустящей корочкой. Я не знал, когда в последний раз Ноатак ел горячую еду — в его воспоминаниях были только сухие пайки и вода из-под крана. А я сам....я не помнил вкуса домашней пищи. Моя прошлая жизнь ускользала, оставляя только обрывки. Я закрыл глаза. Жевал. Глотал. Тепло разливалось по горлу, спускалось в грудь, в живот. Голод отступал — медленно, неохотно, как зверь, которого прогнали, но который вернётся. Я откусил ещё. Потом ещё. Я доел рыбу до конца — обглодал хребет, облизал пальцы. Бумага промокла от жира, стала прозрачной на просвет. Я сидел на ящике, держа булку в руке, и смотрел на улицу. Люди проходили мимо. Кто-то не смотрел. Кто-то косился. Девушка в чистом платье остановилась на секунду, посмотрела на мою рыбу, потом на моё лицо — и пошла дальше. Булка была ещё тёплой — я чувствовал её мягкость через бумагу. Корица пахла сильнее, когда булка остывала. Или мне только казалось. Я уже подносил её ко рту, когда что-то мелькнуло справа. Тень. Быстрая, лёгкая, как ветер. Я не успел сжать пальцы. Булка исчезла из моей руки — выскользнула, будто её и не было. Я поднял голову. Мальчишка. Лет десяти, не больше. Худой — до прозрачности, ключицы торчали из-под ворота рваной рубашки. Волосы спутаны, грязные, падают на глаза. Босой. Он сжимал мою булку в обеих руках и смотрел на меня. В глазах — не страх. Что-то другое. Усталость? Обречённость? Он ждал, что я встану, ударю, отниму. На его щеке — шрам. Старый, белый, неровный. Тянется от скулы к подбородку, как засохшая молния. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Секунда. Другая. Потом он развернулся и побежал. Булка прыгала в его руках, бумага шуршала. Босые ноги стучали по камням. Он нырнул в толпу, мелькнул между двумя женщинами с корзинами, обогнул лоток с овощами. Я не двинулся с места. Сидел на ящике, смотрел, как он исчезает. В голове было пусто. Потом мысли пришли — все сразу, как обвал. Он украл у меня булку. Булку за три юаня. Он голоден. Он босиком. На улице холодно. У него шрам на лице. Его били. Его много раз били. Он не просил — он просто взял. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Внутри поднималось что-то горячее — не злость, нет. Что-то другое. Стыд? Я сидел и думал о том, зачем я здесь. В этом теле. В этом мире. С этой маской, которая ждала меня в убежище. Я не хотел быть злодеем. Я не хотел убивать. Я не хотел, чтобы моё имя заставляло матерей прятать детей. Но смотреть на голодных детей? На тех, кто ворует булки, потому что иначе сдохнет? На тех, у кого шрамы на лицах от чужих кулаков? Я не хотел смотреть на это. Я хотел это остановить. Я встал. Ящик скрипнул, освободившись от веса. Дурак — сказал я себе. — Дурак, дурак, дурак. И побежал. Я не знал, зачем. Догнать его? В глазах прохожих я наверное выглядел таким же голодным зверем. Мужчина, которого я обогнал, проводил меня взглядом — понимающим, слегка насмешливым. «Беги, беги, догоняй воришку». Женщина с корзиной покачала головой — не осуждающе, скорее устало. Девушка в чистом платье — та самая, что смотрела на мою рыбу — теперь смотрела на меня. В её глазах было что-то похожее на жалость. — Стой! Он не остановился. Даже не обернулся. Я бежал дальше. Но дистанция не сокращалась. Я свернул в подворотню — и увидел только пустой двор. Ржавые бочки, верёвки с бельём, запертая дверь в подвал. Никого. Мальчишка исчез. Я постоял секунду, тяжело дыша. Потом выругался — тихо, сквозь зубы. В голове крутилась одна и та же мысль. Бесполезная, глупая, запоздалая. Я не должен был сидеть на ящике. Я должен был встать сразу. Догнать. Сказать: «Не бойся, я не отниму. Хочешь есть — приходи к нам. У нас есть еда. У нас есть крыша.». Но я колебался Теперь его не найти. Я развернулся и пошёл обратно. Не бегом — медленно, глядя под ноги. Прохожие расступались передо мной — кто-то с любопытством, кто-то с равнодушием. Я шёл обратно. Меня ждала работа.