Часть 4

Порт к вечеру пах рыбой, дегтем и потом. И ещё — страхом. Он здесь был вместо воздуха. Я шёл вдоль причалов уже второй час. «Солёного угря» не было на месте — вернее, он был, но Сиро там не оказалось. Толстый трактирщик с масляным лицом сказал, что «этот пьяница» заходил утром, а потом уполз куда-то в сторону южных складов. Южные склады. Ещё сорок минут брести по колено в грязи. Меня уже тошнило от запаха тухлой рыбы. Пальцы замёрзли даже в перчатках. Но я шёл. «Трёх рыб» нашёл в переулке за скотобойней. Таверна была такой грязной, что даже полицейские обходили её стороной. Я толкнул дверь. Внутри — полумрак, кислый запах дешёвого пойла, и никого, кроме спящего за стойкой хозяина. — Сиро здесь? — спросил я. Хозяин, не открывая глаз, мотнул головой в сторону задней комнаты. Я прошёл. Маленькая каморка с одним столом и двумя стульями. На столе — пустая бутылка и засаленная газета. Сиро сидел в углу на полу, прислонившись спиной к стене. Глаза мутные, но смотрит — в упор. — Чего надо? Я сел на стул. Не торопясь. Сел так, чтобы между нами остался стол. Маленькая дистанция — маленькая защита. — Поговорить. — Не хочу. — Я заплачу. — Вали к чёрту. Он отвернулся. Достал из кармана помятую папиросу, закурил. Руки дрожали — мелко, противно. Но сам он был спокоен. Слишком спокоен. — Мне нужна твоя помощь. — Всем что-то нужно. — Он выпустил дым в потолок, наблюдая, как тот расползается серым облаком. — Я нужен только себе. И бутылке. — А если я предложу тебе то, чего ты не пробовал годами? — Что? Надежду? — Он усмехнулся. Коротко. Безрадостно. — Не надо. Она дорогая. И дохлая. Я помолчал. Дав ему время. Потом подался вперёд. — У меня есть информация. Такая, от которой полиция взвоет. Ты сможешь её напечатать. Сиро медленно повернул голову. В глазах на секунду мелькнуло что-то живое — любопытство, интерес, искра. Он прищурился, будто рассматривал меня заново. Но искра погасла так же быстро, как появилась. Как спичка на ветру. — Полиция встанет на уши — повторил он. Без выражения. Потушил папиросу о стену, оставив чёрный след. — А я должен буду лечь. Спасибо, не нужно. — Я не прошу тебя умирать. — А что ты просишь? Чтобы я продал своё имя за твою правду? — Он усмехнулся, горько и устало. — Я уже продавал. Не на того напал. — Я говорю серьёзно. Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Потом спросил — без интереса, скорее по инерции: — И что за информация? — Имена. Даты. Места. Кто крышует триады. Кто из полицейских получает деньги. Кто прикрывает магов, когда они убивают немагов. Он слушал. Не перебивал. Сидел неподвижно, только дым из папиросы вился вверх. Когда я закончил, он усмехнулся — сухо, безэмоционально. — И ты думаешь, я это напечатаю? — А ты думаешь, у тебя есть другой способ выбраться из этой дыры? — Я не собираюсь выбираться. — Он оглядел комнату. Грязные стены, пустые бутылки, затхлый воздух. — Мне и здесь неплохо. — Неплохо? — Я обвёл рукой то же самое. Грязь. Бутылки. Запах перегара. — Ты сам в это веришь? Сиро поднялся. Не угрожающе. Спокойно. Одним движением. Поправил воротник потёртого сюртука. — Слушай, парень. Я не знаю, кто ты. И не хочу знать. Такие, как ты, приходили уже раз десять. С горящими глазами. С правдой. С информацией. — Он сделал паузу. Достал новую папиросу, но не закурил. — А потом они исчезали. А мне приходилось отвечать. — Я не исчезну. — Все так говорили. Он отвернулся к окну. Взял со стола пустую бутылку, покрутил в руках, поставил обратно. Медленно. Задумчиво. — Слушай, парень. Я ценю твой пыл. — Он не обернулся. — Но я уже слышал это. Не раз. — И каждый раз отказывался? — И каждый раз был жив. Я помолчал. Потом сказал тихо — так, чтобы он услышал, но без давления: — Ты боишься. Сиро повернулся. Посмотрел мне в глаза. Спокойно. Без тени смущения. Без вызова. — Да. Боюсь. — Он пожал плечами. — Я не дурак. Дураки не боятся — они дохнут молодыми и красивыми. А я хочу дожить до старости. — До какой старости? — Я обвёл рукой комнату. Грязный пол, пустые бутылки, затхлый воздух. — Ты уже похоронил себя здесь. Ты просто ещё не заметил. Он дёрнул щекой. Попал. Наступила тишина. Долгая. Я не торопил. Он смотрел в пол. Потом поднял глаза. — Допустим, я соглашусь. Что дальше? — Дальше — работа. Сиро усмехнулся, откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. — Какая работа? Ты даже не сказал, кто ты. Я посмотрел на него. Пауза. Три удара сердца. — Я из уравнителей. Сиро замер. Секунду он просто сидел неподвижно. Потом на его лице медленно расползлось презрение. Он скривился — неспешно, со вкусом, будто попробовал что-то кислое и теперь не мог проглотить. — Уравнители. — Он произнёс это слово так, будто выплёвывал гнилой зуб. Помолчал. Повторил, смакуя: — Уравнители. Он покачал головой. — Те, кто верит, что маги и немаги могут жить в мире? Вы же посмешище. Ваши идеи дохнут быстрее, чем вы успеваете их высказать. — Может быть. — Я не отвёл взгляд. — Но я хотя бы что-то делаю ради них. А ты? Сидишь здесь, пьёшь и поливаешь грязью тех, кто пытается изменить хоть что-то. Презрение на его лице дёрнулось. Сломалось. На секунду мелькнуло что-то другое — боль? злость? — но он быстро взял себя в руки. — Ты… — Я не прошу тебя вступать в наши ряды. — Я перебил спокойно, без вызова. — Не прошу раздавать листовки и ходить на протесты. Мне нужно другое. Сиро прищурился. — И что же? — В следующий раз, когда мы выйдем на улицу, нам понадобится тот, кто это запечатлеет. Не полицейский фотограф. Не продажная газета. А тот, кто покажет правду. Как нас бьют. Как нас хватают. Как нас волокут в участки за то, что мы просто открыли рот. Сиро молчал. Долго. Очень долго. Смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на стол. Потом снова на меня. — Ты хочешь, чтобы я стал вашим летописцем? — Я хочу, чтобы ты делал свою работу. Только на нашей стороне. Он вздохнул. Потёр лицо руками — устало, по-стариковски. — Ладно. — Голос был глухим. — А потом? — А потом, когда у тебя будет имя — мы напечатаем это. Я полез во внутренний карман. Достал конверт. Запечатанный. Тяжёлый. Положил на стол ровно посередине — между нами. Сиро посмотрел на него. Не взял. — Что там? — Твоё прошлое. Он поднял бровь. Медленно. — Моё прошлое? — Мы начали копать. — Я не отводил глаз. — Буквально вчера. Уже нарыли кое-что интересное. Про «Республиканский вестник». Про то, как тебя уволили. Про то, кто за этим стоял. Сиро замер. Руки, которые всё это время дрожали, вдруг стали неподвижны. — Ты блефуешь. — Возьми. Посмотри. Он взял конверт. Долго держал в руках, не вскрывая. Вертел. Взвешивал. Потом разорвал край — резко, нетерпеливо. Достал лист. Читал. Сначала — лениво, с усмешкой. Потом — медленнее. Потом — внимательно, сдвинув брови. Лицо становилось всё серьёзнее. Желваки заходили. Пальцы сжали бумагу. Он поднял глаза. В них уже не было ни усмешки, ни презрения. — Откуда это у тебя? — Копали. Сиро отложил лист. Провёл ладонью по лицу. Потер переносицу. — Зачем тебе это? — Чтобы ты понял. — Я подался вперёд. — Я не простак. Я не пришёл с пустыми руками. Я знаю, что ты потерял. И я знаю, кто у тебя это отнял. — И что ты предлагаешь? Месть? — Я предлагаю тебе работу. Ту, ради которой ты когда-то проснулся утром и подумал: «Сегодня я напишу то, что изменит этот город». Он усмехнулся. Но усмехнулся невесело. Скорее — по привычке. — Ты романтик. — Я реалист. — Я покачал головой. — Я знаю, что одной статьёй ничего не изменить. Но двадцатью — может быть. Сто двадцатью — точно. Сиро смотрел на лист. Потом на меня. Потом снова на лист. Долго. Я не торопил. — Этот документ — сказал он наконец тихо, почти шёпотом, кивнув на конверт, — даже в таком виде — дорога в могилу. Если я напечатаю это сейчас — меня убьют. И тебя заодно. — Я не прошу печатать это сейчас. — А когда? — Когда у тебя будет имя. Когда тебя будут читать не только в порту, но и в центральных кварталах. — Я говорил спокойно, как объяснял прописные истины. — Тогда ты сможешь напечатать это — и тебя не тронут. Потому что будет слишком поздно. Потому что за тобой будут стоять тысячи. Сиро покачал головой. Медленно. Устало. — Ты сумасшедший. — Возможно. — Это не возможно — это факт. — Тогда дай сумасшедшему шанс. Он замолчал. Тишина затянулась. Я слышал, как за стеной капает вода. Как скрипит стул под его весом. Как он дышит — тяжело, прерывисто. — Жизнь мне дороже твоих мечтаний — сказал он наконец. Глухо. — Убирайся. — Конверт оставь себе. — Не надо. — Посмотришь завтра. Может, передумаешь. — Не передумаю. — Тогда выбросишь. Я поднялся. Поправил пальто. Посмотрел на него сверху вниз. Он не отводил взгляд. — Я приду завтра. В это же время. Сиро не ответил. Отвернулся к окну. Я вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Захлопнул дверь. Сделано. На следующий день. Сиро сидел в «Солёном угре» на своём обычном месте. Перед ним — кружка. Рядом — мой вчерашний конверт. Потрёпанный, мятый, но не выброшенный. Я подошёл. Сел напротив. — Свободно? — Ты уже сел. Он отставил кружку. Посмотрел на меня. — Я же сказал — не надо. — А я сказал — приду. — Ты вчера конверт забыл. — Я его оставил. Сиро усмехнулся. Криво. — Наглый. — Настойчивый. Он взял конверт, повертел в руках, бросил обратно на стол. — Я его прочитал. — И ты здесь. Не выкинул. Не ушёл. Сидишь, пьёшь пиво и ждёшь меня. Сиро дёрнул щекой. — Может, я просто пью пиво. — Может. — Я пожал плечами. — А может, ты хочешь услышать продолжение. Он молчал. Долго. Я не торопил. — Слушай, парень — сказал он наконец. — Я тут подумал. Вчера ты пришёл, рассказал сказку, оставил бумаги. Красиво. Убедительно. Но… — Но? — Но я не знаю, кто ты. Не знаю, кому служишь. Не знаю, что тебе нужно на самом деле. — Я тебе вчера сказал. — Сказал. — Он кивнул. — Уравнитель. Десяток сумасшедших, которые верят, что могут изменить мир. — И ты. Он замер. — Что? — Теперь у нас есть ты. Если согласишься. Сиро покачал головой. — Ты самоуверенный засранец. — Я просто смотрю на факты. — Я не отвёл взгляда. — Вчера ты сказал «жизнь мне дороже твоих мечтаний». Сегодня ты сидишь здесь. Конверт не выкинул. Полицию не позвал. Значит — что-то изменилось. Он дёрнул щекой. Хотел что-то сказать, но я перебил. — Если бы тебе было всё равно — меня бы здесь не было. Ты бы просто ушёл в другую таверну. Или остался, но сделал вид, что не помнишь меня. Ты этого не сделал. Сиро отвернулся к окну. Помолчал. Потом вздохнул — тяжело, с хрипотцой. — Ты прав — сказал он тихо. — Чёрт возьми, ты прав. Он повернулся ко мне. В глазах — не злость. Усталость. И что-то ещё. Решимость? — Я вчера навёл справки. — Он понизил голос. — Про уравнителей. Кое-что узнал. — И? — И то, что вы — не десяток. Вы — горстка. Разрозненная, плохо организованная, без денег и без поддержки. — Но мы есть. — Есть. — Он усмехнулся. — И это единственное, что вас спасает. Потому что вас не замечают. Пока. — А когда заметят? — Тогда вас раздавят. — Он сказал это спокойно, без злорадства. — Как тараканов. Я молчал. — Я всё это к чему, — продолжил Сиро. — Шансов у вас мало. Очень мало. Я посмотрел, что вы делаете, как вы работаете. Крупицы, но достаточно, чтобы понять — вы не идиоты. Но и не гении. Вы — люди, которые хотят невозможного. — Возможно — сказал я. — Просто не сразу. Он посмотрел на меня. Долго. — Знаешь — сказал он наконец, — я думал, что уже ничему не удивляюсь. А ты удивляешь. — Так что скажешь? Сиро вздохнул. Взял кружку, отпил. Поставил. — Я согласен — сказал он. — Но с условиями. — Какими? — Во-первых, я не полезу под стрелы. Если дело запахнет жареным — я ухожу. Без объяснений. — Сойдёт. — Во-вторых, ты отвечаешь за свои данные. Если ты врёшь — я рву все связи. И не важно, на каком мы этапе. — Отлично. — В-третьих — он помолчал — я не буду писать то, во что не верю. Если твоя «правда» окажется пропагандой — я уйду. И расскажу всем, кто ты. — Договорились Сиро усмехнулся. Он протянул руку. Я пожал. — Когда начинаем? — Не сейчас. — Я покачал головой. — Но скоро. — Что значит «не сейчас»? Я полез во внутренний карман. Достал ещё один конверт — плотный, запечатанный. Положил на стол. — Это тебе. — Ещё один? — Он усмехнулся. — Ты запасливый. — Открой. Сиро взял конверт. Повертел в руках. Потом вскрыл — не торопясь, аккуратно, будто чувствовал, что внутри что-то ценное. Достал листы — несколько, исписанных мелким, убористым почерком. Моим почерком. Я писал их всю прошлую ночь. Читал. Сначала — лениво. Потом медленнее. Потом — внимательно, водя пальцем по строчкам. Он кивал. Себе. Своим мыслям. Один раз хмыкнул. Другой — задержался на середине страницы, перечитал дважды. Потом поднял глаза. Смотрел на меня по-другому. — Здесь всё — сказал он тихо. — Да. — Ты хочешь, чтобы я это снимал? — Я хочу, чтобы ты выпустил газету самым первым. Пока другие будут разбираться, что произошло — у тебя уже будет готовый номер. Сиро снова посмотрел в листы. Покачал головой. — Ты всё продумал. — Я готовился. Он помолчал. Потом усмехнулся — без злости, скорее удивлённо. — Ладно — сказал он, пряча конверт во внутренний карман. — С этим можно работать. Сиро откинулся на спинку стула, взял кружку, отпил. — Знаешь — сказал он, глядя в потолок, — всё, что ты тут расписываешь… это херня. — Что именно? — Да всё. Мир между магами и немагами. Равенство. Справедливость. — Он усмехнулся. — Красивые слова. Детские. — Почему детские? — Потому что мир так не работает. — Он поставил кружку. — Всегда есть те, кто сильнее. Всегда есть те, кто командует. Маги — сверху, немаги — снизу. Так было. Так будет. — Если ничего не менять. — А ты думаешь, ты первый, кто пытается? — Сиро посмотрел на меня. — Были уже. С горящими глазами. С манифестами. С речами. И где они сейчас? — Не знаю. — А я знаю. — Он понизил голос. — Кто-то в тюрьме. Кто-то в земле. Кто-то пьёт в таких же подвалах, как я. Я молчал. Он ждал, что я начну спорить. Я не начал. — Ты не боишься? — спросил он наконец. — Боюсь. — И всё равно лезешь? — И всё равно лезу. Сиро покачал головой. — Дурак. — Может быть. — Я пожал плечами. — Но если никто не начнёт — перемен не случится. Никогда. — А если начнёшь — и ничего не изменится? — Тогда я буду знать, что попробовал. — Ты сумасшедший парень. — Я слышал это уже много раз. — Будешь слышать и дальше. Если, конечно, не убьют раньше. Я не ответил.