Квантовый переход

Солнце клонится к закату, яркими бликами играет на стеклах высоток, превращая окна величественных небоскребов в урбанистические витражи с замысловатыми сюжетами. Теплый ветер ласкает кожу, бессовестно забирается под тонкую ткань блузки, точно сам норовит стать шелковым одеянием на теле девушки. Лу аккуратно садится на лавочку рядом с Жонсьером, упирается локтями в ноги и первый раз за день позволяет себе ссутулиться, расслабив спину. К исходу третьего года работы, научилась на людях держать осанку, выглядеть безупречно, соответствовать занимаемой должности. Хотя, понабралась скорее – от Марка. Интуитивно скопировала его идеальную выправку, самоконтроль, умение абстрагироваться и натягивать маску, контактируя со всевозможными представителями высшего и низшего общества. Про самоконтроль, конечно, спорно: острый язык и природный талант к сарказму никуда не делся, а почти ежедневная тренировка словесными перепалками лишь прокачала навык. – Пиздец неделька, – Лу запрокидывает голову, выдыхая горький табачный дым в небо и поворачивается к мужчине. – Будешь? – Я давно не курю, – устало произносит Марк. – Каждый раз так говоришь, – она протягивает ему сигарету и снова устремляет взгляд в окрашенное оранжевыми всполохами небо. – А ты каждый раз настаиваешь, – в голосе его слышится нежность, и Лу не глядя знает, что уголки губ мужчины приподнялись в едва заметной улыбке. Одного этого знания достаточно, чтобы в груди разлилось приятное тепло, укутало плюшевым одеялом, прогоняя все тревоги и невзгоды прошедших дней. Псионичка все еще не могла ответить, когда именно Марк Жонсьер из раздражающего придурка превратился, для нее, в самого важного человека. Привыкла думать, что после переворота, когда их раскуроченные, израненные души нашли друг в друге исцеление. Но, положа руку на сердце, все случилось раньше – там, за Периметром, в обители подлости, жестокости и смерти. Где она не стала скрывать слез, а Марк отчего-то, впервые, лишь на короткий миг, снял маску бесчувственности. И стоило этой маске спасть, Лу вдруг увидела в темных глазах – человека сложного, многогранного и удивительно настоящего. Мгновения хватило, чтобы едва заметная искра затеплилась в глубине души. День на третий, по возвращению в Нью-Пари, столкнулись ночью в круглосуточной кафешке близ здания Инквизиции. Оба слегка хмельные, поначалу предпочли не заметить друг друга, а после пили до рассвета в кабинете Марка, болтая невпопад обо всем кроме работы, лишь бы на час-другой забыться. Так странно было осознать, что забыться наедине с мужчиной можно не только сексом. У Жонсьера оказалось черное, но восхитительное чувство юмора, множество интересных историй и чертовски красивый тембр голоса. И как она раньше не замечала? Возможно потому, что никогда раньше не пела современный панк-рок на пару с Инквизитором. Под утро, он проводил Лу до ее комнаты, чем насмешил и сразил одновременно. – Месье Жонсьер, Вы полагаете я не доберусь сама? – смеялась псионичка, вваливаясь в лифт. – Если Вы потеряетесь по дороге – Приор с меня шкуру снимет, а она мне, поверьте, еще дорога. У самой двери мужчина вдруг посмотрел на нее так, что Лу с трудом удержалась затащить его в комнату. В последний момент убедила себя не портить то взаимопонимание и, пожалуй, доверие, что почему-то тонкой нитью обвило их запястья. Она пришла в ночь перед переворотом. Пришла чтобы украсть у судьбы последнее, единственное желание, опасаясь – завтрашний день переживут не все. Застыла на пороге его апартаментов, коротко постучала, не особо надеясь, что Марк откроет. Но он открыл. Молча впустил ее внутрь, вручил чашку ароматного травяного чая, приглашающе указал на кресло, а сам встал у распахнутой створки балкона, устремив взгляд в никуда. Лу не притронулась к чаю, опустив чашку на стеклянную столешницу, обошла кресло, встала рядом. Нерешительно, почти невесомо коснулась ладонью его щеки, заставила посмотреть в глаза. Первой подалась вперед, целуя, обжигая каждым прикосновением его кожу и свое сердце. Она и представить не могла, что страсть бывает такой нежной, растворялась в чувственных прикосновениях, сгорая в каждом прерывистом вдохе, каждом уверенном движении. Утром они не говорили – толку в словах не было. Достаточно оказалось мимолетного взгляда и кроткого прикосновения его сухих губ к ее. Вечером, на грязных, раздираемых криками толпы улицах Термитника, сил хватило лишь на тихое «Береги себя», безмолвное обещание постараться выжить. И они выжили. После мятежа молчали недели две, разгребая последствия нового миропорядка. Марк казнил жену, Лу хоронила друзей. А потом он просто появился у нее на пороге: с огромным букетом ромашек и целым пакетом всевозможных вкусностей. Прижал к себе, заключая в объятия, прижался щекой к светлой макушке и больше не отпускал. Как-то само собой жить стали вместе – конечно, не в маленьком блоке Лу – в светлой уютной квартире на окраине Центра, с завтраками на балконе и сериальными марафонами по выходным. Оборачиваясь назад, Рид удивлялась, как подобное могло произойти? Шутила, что это теория квантового перехода, где в одной вселенной она задушила Жонсьера за очередную придирку, а в этой умудрилась стать его возлюбленной. Лу стряхивает с догорающей сигареты уголек, тушит, убирает в карман куртки под пристальным взглядом мужчины. Закидывает ноги на скамейку и устраивается головой на коленях Марка. Его холодные пальцы невесомо касаются волос девушки, убирая с лица выбившуюся прядь. – Как думаешь, Вирена повесят? – она прикрывает глаза, наслаждаясь близостью. – Вряд ли, – усмехается Жонсьер. – Доказательства косвенные, а Церковь теперь играет в демократию. Так что, в лучшем случае – рудники. Рид кривится, устало вздыхает: – Зашибись. – Не волнуйся, этот бочонок жира на рудниках и месяца не протянет, – Марк злорадно улыбается, продолжая поглаживать девушку по волосам. – Может, домой? – Давай посидим еще пять минут, – бубнит Рид с закрытыми глазами. – Так хорошо. Марк не может ей отказать и пять минут превращаются в двадцать, сорок, пятьдесят, пока последний солнечный луч не скользит по опущенным векам девушки, ярким оранжевым цветом окрашивая все поле зрения. Точно пламя, пожирающее кузов взорванной машины сопровождения. Ударная волна оглушает, дезориентирует, хлопки выстрелов слышатся, как через вату: один, три, четыре. Резкий толчок сбивает девушку с ног, не позволяя смертоносному металлу поразить цель. Густой дым застилает глаза, но сквозь серую вуаль она видит лицо Марка, склонившееся над ней, чувствует руки на своих плечах, кровь что пропитывает тонкую ткань блузки. Его кровь. Жонсьер морщится от боли и выдавливает из себя подобие ухмылки: – Прости, – рваным выдохом срывается с губ мужчины. – Люблю тебя. Тихий, почти неразборчивый шепот, украденный ветром. – Не смей! Не смей! – Лу цепляется за него, трясет за плечи, окровавленными ладонями обхватывает лицо Марка. Но в глубоких, темных глазах нет ни нежности, ни тепла. В них больше нет жизни. Пронзительный крик взрезает пространство, красной чертой разделяя время на до и после. Горячие слезы катятся из-под закрытых век девушки, каплями ударяются о холодный камень скамейки напротив гранитной плиты с черно-белой фотографией. – Я тоже тебя люблю, – шепчет Лу,– слышишь? Так сильно тебя люблю. Она так и не призналась. Ни разу не произнесла вслух, не сказала заветное слово, что месяцами крутилось на языке. Испугалась. Не успела. Поэтому Лу приходит сюда. Каждую пятницу: в любое время года и в любую погоду, тая в душе бессмысленную надежду, что он – действительно услышит.