Глава II. Великая вечерня

Ночной воздух Твери стал колючим и трезвящим. Савелий шёл, стараясь не смотреть по сторонам: в каждой тени ему мерещилось то самое тёмное пятно на асфальте, а в завывании ветра — визг тормозов. Алкоголь ещё туманил сознание, но страх уже выстроил внутри ледяной стержень. «Может, он встал? — билось в висках. — Может, просто ушибся и ушёл?» Доковыляв, он покурил около общежития, почти два года служившего ему домом. У входа в горел тусклый фонарь. Савелий толкнул тяжёлую дверь, надеясь проскользнуть незамеченным, но баба Рая была на посту. Она поправила очки, внимательно оглядывая его помятый вид и застывшее лицо. — Преображенский? Что, со службы идёшь? — спросила она, покосившись на часы. — Вообще-то после двенадцати пускать не положено. Савелий замер. В голове эхом отозвалось недавнее «Христос воскресе». Он сглотнул вязкую слюну и выдавил из себя ложь, которая показалась ему горькой на вкус: — Да... Христос воскрес, баб Рай. Старушка мгновенно оттаяла, на её лице появилось подобие умилённой улыбки. — Воистину воскрес! Ну какой ты хороший мальчик, а... А я-то думала, всё по кабакам ошиваешься. Проходи уж. Савелий быстро зашагал к лестнице, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её слов. «Хороший мальчик... Хороший мальчик только что в машине сидел, где человека размазали по дороге». На третьем этаже стояла гулкая тишина. Он осторожно открыл дверь, стараясь не шуметь. В комнате было темно, только полоска лунного света ложилась на скомканное одеяло на кровати соседа. «Сева спит, — подумал Савелий, — его будить... не буду». Он на ощупь скинул одежду, оставшись в одних трусах, и рухнул на кровать. Пружины предательски скрипнули. Сны ему не снились. Сознание просто выключилось, как перегоревший предохранитель. Утро началось с резкой боли в висках. Савелий открыл глаза и несколько секунд тупо смотрел в потолок с облупившейся краской. В комнате было подозрительно светло и пусто. Кровать Севы была не заправлена — соседа не было. Савелий сел, обхватив голову руками. Память возвращалась кусками: бар, медовуха, Наташа, а потом... резкий толчок и фигура в свете фар. — Может, это был сон? — прошептал он в пустоту комнаты. — Просто перепил в этом гадюшнике. Он дрожащими пальцами нащупал телефон на полу, подключил его к зарядке и включил. В Telegram висело уведомление из их общего чата, гордо названного «Короли ночной Вероны». Савелий затаил дыхание и набрал: Савелий: «Вы где?» Ответ пришёл почти мгновенно. Марк: «Мы нормально. В клуб заехали, как и планировали. Ден напился до состояния щей в кубе, сейчас дрыхнет дома. Ты как?» Савелий почувствовал слабую надежду. Если они поехали в клуб, если всё идёт своим чередом, значит, никакой аварии не было? Стадия отрицания накрыла его мягкой волной. Он быстро напечатал: Савелий: «А как же чиловек?» В моменты стресса, Савелий мог забыть правила русского языка. Пауза затянулась на минуту. Савелий видел, как вверху экрана мигает надпись «Марк пишет...». Марк: «Камеры подотрут, чё ты испугался. Батя Дена уже на звонках. Всё на мази. Отдыхай». Савелий медленно опустил телефон на колени. Тяжёлый, шумный вздох вырвался из его груди. Надежда на «просто сон» рассыпалась в прах, оставив после себя липкое чувство соучастия. — Значит, это был не сон, — глухо произнёс он в тишину общажной комнаты. За окном всё так же пели птицы, и майское пасхальное солнце заливало Тверь, но для Савелия этот город больше не был декорацией к его красивой жизни. Он стал местом преступления. Савелий, пошатываясь, подошёл к небольшому старому холодильнику в углу комнаты. Внутри, рядом с его батареей минералки, стояло нечто чужеродное: высокая творожная пасха в ярко-красной пластиковой форме с выдавленными буквами «ХВ» и три аккуратно покрашенных в луковой шелухе яйца. — Сева, что ли, наделал? — пробормотал Савелий, глядя на этот символ домашнего уюта с непонятным раздражением. Он выхватил бутылку минералки, свернул крышку и начал жадно пить. Ледяная вода обжигала горло, но не могла смыть липкий осадок вчерашней ночи. Нужно было привести себя в чувство. Схватив полотенце и натянув футболку и шорты, он вышел в коридор и направился в общую умывалку. В помещении пахло дешёвым мылом и сыростью. Савелий встал над раковиной, открыл кран на полную и начал яростно растирать лицо холодной водой. «Это не сон. Марк подтвердил. Камеры подотрут... Но парень-то на дороге остался». Дверь скрипнула, и в умывалку вошёл Богдан — сосед по этажу, такой же историк, как и Сева. Он был в растянутой футболке и с бритвенным станком в руке. — Доброе утро, — бодро кивнул Богдан, занимая соседнюю раковину. — Доброе, — глухо отозвался Савелий, не поднимая головы. В голосе Богдана прорезался его характерный ростовский говор, мягкое «г» и тягучие гласные. — Шо там, Севка спит? — Богдан начал густо намазывать щёки пеной для бритья. — Он меня в телеге игнорит с самого утра. Савелий выпрямился, глядя на своё бледное отражение в мутном зеркале. — Да нет, в комнате его нету. — Нету слова «нету», — Богдан по привычке поправил соседа, не отрываясь от зеркала. Он замер со станком у щеки, густо вымазанной пеной, и медленно повернулся к Савелию. Взгляд его стал озабоченным. — А где он тада? — задумался Богдан. — Я ж думал, он отсыпается после пасхальной этой... заутрени, во. Он вчерась всё собирался, марафет наводил. Говорил, шо в церквуху пойдёт, а потом разговляться будем. Внутри у Савелия что-то неприятно кольнуло. Образ Севы в белой майке и с крестиком на груди наложился на ту самую белую процессию, которую он видел ночью. — Откуда я-то знаю, Мельниченко? — огрызнулся Савелий, резко выключая воду. — Я не его секретарь. Он сорвал полотенце с крючка и, не оборачиваясь, вышел из умывалки. Савелий заперся в комнате, прислонившись спиной к закрытой двери. В висках стучало всё сильнее. Слова Богдана про заутреню и церковь крутились в голове, как заевшая пластинка. Он достал телефон и нашёл в контактах «Сева Общага». Палец дрогнул, прежде чем нажать на вызов. Пошли длинные, гулкие гудки. Савелий затаил дыхание, прижав трубку к уху так сильно, что пластик хрустнул. Один гудок, второй, третий... Тишина. Никто не сбросил, никто не ответил. Звонок просто оборвался. — Да ответь ты, придурок, — прошептал Савелий и набрал снова. Опять пустота. Телефон Севы был включён, сеть ловила, но трубка жила своей жизнью где-то в пространстве Твери. Савелий швырнул мобильный на кровать и начал мерить комнату шагами — три шага до окна, три шага до двери. Желудок предательски сжался, напоминая о вчерашних коктейлях и отсутствии нормальной еды. — Жрать хочу... — вслух произнёс он, остановившись у холодильника. — А как жрать, если тот парень... Блядь, что делать-то? Он подошёл, раскрыл холодильник и взгляд снова упал на пасхальные яйца и форму с творожной пасхой. Красный пластик формы теперь казался вызывающе ярким, почти кровавым. «Сева шёл в церковь. Он шёл через центр. Примерно в это же время...» Паника, до этого горевшая тихим угольком, вспыхнула ярким пламенем. Савелий чувствовал, как по спине катится холодная капля пота. Вчерашний цинизм и чувство превосходства испарились. Остался только липкий, животный ужас. — Нет, — он мотнул головой, отгоняя страшную мысль. — Тверь большая. Мало ли кто там шатался ночью. Сева просто... просто зашёл к кому-то. Или телефон украли. Да, точно, в толпе вытащили на том крестном ходу. Он снова схватил телефон и открыл «Королей ночной Вероны». Хотел было написать Марку: «Где именно это было?». Савелий сел на пол прямо у двери, обхватив колени руками. Его, привыкшего к роскоши и вседозволенности, сейчас буквально размазывало по этому обшарпанному линолеуму осознание того, что мир вокруг — это не декорация, а реальность, в которой люди иногда перестают дышать. И он был в той машине. — Севка, ну ответь, а... — почти взмолился он, глядя на тёмный экран телефона. Савелий не выдержал. Он набрал Марка напрямую, по сотовой связи. Трубку сняли через пару гудков. — Марк, где именно это было? — голос Савелия сорвался на хрип. — Назови улицу! — Ты дурак? — коротко бросил Марк и тут же сбросил вызов. Через секунду телефон завибрировал уже в Telegram. Марк перезвонил через защищённое соединение. Его голос в динамике звучал приглушённо, но в нём слышалась ледяная ярость, от которой Савелию стало ещё холоднее. — Ты ещё растрепи по всей вселенной: «Мы человека сбили», — прошипел Марк. — Телефоны — это ж нельзя! Ты на политологии чему учился? Цифровой след, все дела... Ты зачем по открытой линии такие вопросы задаёшь? — Мне плевать на след! Где это было, Марк? Конкретно! — Я помню, что ли? — Марк раздражённо выдохнул, и Савелий буквально кожей почувствовал, как тот потирает переносицу на другом конце провода. — Ну, в кварталах четырёх от того места, где тебя высадили. Тверской проспект, вроде... или уже к набережной ближе. Какая сейчас разница? — И ты так спокойно об этом говоришь? — Савелий почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Мы его там оставили, Марк. Он лежал на асфальте. Один. В Пасху, блядь! А ты сейчас сидишь и думаешь о «цифровом следе»? — А о чём мне думать? — Марк перешёл на жёсткий, доминирующий тон. — Дэн в дерьме, мы — соучастники. Если мы сейчас начнём бегать по городу с покаянием, мы не парня спасём, мы свои жизни в унитаз спустим. У него батя всё решит. Слышишь? Забудь. Считай, что тебе приснилось. — Не могу я забыть! — Савелий почти кричал в трубку, не заботясь о том, что его могут услышать через тонкие стены общаги. — У меня сосед... Сева... Он до сих пор не пришёл. Он в церковь ушёл ночью и его нет! Ты понимаешь, что это мог быть он? Или кто-то такой же, как он? — Слушай меня сюда, Преображенский, — голос Марка стал тихим и угрожающим. — Выпей таблетку, проспись и закрой хлебало. Если начнёшь истерить — подставишь всех. Сева твой найдётся, такие как он всегда находятся. Сиди в общаге и не отсвечивай. Марк отключился. Савелий медленно опустил руку с телефоном. Его трясло. Оказывается, где-то под слоями цинизма, брендовой одежды и наглого превосходства у него всё-таки была совесть, и сейчас она вырывалась наружу, причиняя почти физическую боль. Он посмотрел на свои руки. Савелий снова глянул на пасхальные яйца в холодильнике. В этот момент в дверь постучали. Савелий, подскочив с пола, едва не снёс стул. Внутри всё затрепетало от сумасшедшей надежды: «Вернулся! Пришёл, придурок!» Он рванул ручку на себя и выпалил, ещё не видя входящих: — Сева!.. Слова застряли в горле. Перед ним стоял не худощавый сосед в майке, а Александр Борисович Абрикосов, замдекана истфака — невысокий человек с вечно обеспокоенным лицом, которого Савелий не раз видел в коридорах общежития. Рядом с ним, заполняя собой дверной проём, высился полицейский в чине капитана. В голове Савелия коротко и ясно вспыхнуло одно-единственное слово: «Пиздец». Ноги моментально стали ватными, а во рту пересохло так, что он не смог даже поздороваться. Абрикосов, не дожидаясь приглашения, прошёл в комнату, за ним тяжело проследовал полицейский, окинув помещение цепким, профессиональным взглядом. — Ну вот, — Абрикосов жестом указал на аккуратно заправленную кровать Севы. — Комната, где проживает Березин. Полицейский перевёл взгляд на Савелия, который застыл у двери, бледный как полотно. — А это? — коротко бросил офицер. — Сосед его, Савелий Преображенский, — быстро пояснил замдекана, потирая руки. — Он не с истфака, а с ИнЭУ. У нас тут в общежитии иногда смешанное заселение бывает, если мест на факультете не хватает. Полицейский нахмурился, что-то помечая в блокноте. — Это что за инэа такая? — Институт экономики и управления, — почтительно расшифровал Абрикосов. — престижное направление. — Да... — полицейский наконец посмотрел Савелию прямо в глаза. Полицейский вздохнул и поправил тяжёлый ремень, на котором висела кобура. Его лицо под фуражкой выглядело серым и усталым — видимо, смена тянулась уже бесконечно долго. — К сожалению, вот сорвались сюда в Пасху, — он перевёл взгляд на Савелия. — Скажите, когда вы последний раз Всеволода Березина видели? Савелий почувствовал, как комната вокруг него начала медленно вращаться. Голос полицейского доносился будто сквозь слой ваты. Он сжал край одеяла так сильно, что пальцы побелели. Нужно было говорить. Нужно было строить ту самую легенду, которую он только что «продал» бабе Рае. — Ну... вчера вечером, — Савелий запнулся, голос прозвучал неестественно тонко. — Я пошёл... на службе вот был. Заутреня, да, Пасха. Там... крёстный ход был. Видел его в комнате перед уходом. Он замолчал, чувствуя, как внутри всё выгорает от этой чудовищной, наслоившейся друг на друга лжи. Он действительно видел крёстный ход. Но он видел его, когда убегал от места, где они бросили Севу. — А что с... Всеволодом? — выдавил он из себя, боясь услышать ответ и одновременно умирая от неопределённости. Полицейский, что-то быстро записывая в планшет, даже не поднял головы. — Да сбили его вчера на машине на Тверском проспекте ночью около двенадцати ночи. Уроды какие-то. В реанимации он сейчас, в четвёртой городской. Больше ничего пока не знаем, состояние тяжёлое. У него при себе студенческий был и пропуск в общагу в кармане джинсов, так и вычислили быстро хоть, кто это. Савелий сидел неподвижно, глядя в одну точку на полу. «В реанимации. В четвёртой городской. Уроды какие-то...» Эти слова полицейского жгли сильнее огня. Он вспомнил, как Денис давил на газ, как Марк говорил «подтрут камеры». — Ладно, — полицейский закрыл блокнот и посмотрел на Савелия. — Если что-то вспомните — кто звонил ему, или, может, он с кем-то встретиться планировал на проспекте — звоните. Савелий только кивнул, не в силах произнести больше ни слова. Он остался сидеть на кровати, слушая, как шаги полицейского и замдекана затихают в коридоре. В комнате снова стало тихо, только из открытой форточки доносился радостный перезвон тверских церквей, празднующих Воскресение Иисуса Христа. Савелий медленно повернул голову к холодильнику, где всё ещё ждала своего часа творожная пасха, которую Сева уже вряд ли попробует сегодня. Остаток дня превратился для Савелия в бесконечный, бессмысленный марафон между четырьмя стенами. Три шага от двери к окну, три шага обратно. Комната, которая ещё утром казалась просто временным «экзистенциальным опытом», теперь превратилась в камеру пыток. Его бил тремор. Пальцы не слушались, когда он пытался зажечь зажигалку, и он бросил это занятие, оставив незажжённую сигарету на столе Севы. «Четвёртая городская», — стучало в голове. «Реанимация». Он несколько раз подходил к зеркалу, всматриваясь в своё лицо. Голубые глаза, которые вчера казались ему признаком породы и превосходства, теперь выглядели пустыми и испуганными. Он видел в них отражение того самого момента: свет фар, глухой удар и летящая тень. Телефон вибрировал в кармане — «Короли ночной Вероны» не затихали. Денис скидывал какие-то мемы, Марк писал, что «батя всё порешал с ГИБДД, по камерам чистые». Савелий читал это и чувствовал, как его тошнит. Он сел на кровать Севы, но тут же вскочил, будто его обожгло. Взгляд снова упал на холодильник. Там, за дверцей, стояли крашеные яйца. Савелий подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе общаги, смеялись студенты, кто-то включал музыку, Тверь продолжала праздновать май и Пасху. А он стоял в центре этого праздника, абсолютно раздавленный, с полным непониманием того, как жить дальше. Пойти в полицию — значит предать друзей и уничтожить своё будущее. Промолчать — значит похоронить себя заживо в этой комнате, глядя на пустую кровать соседа. Его охватил паралич воли. Он не мог ни позвонить Марку, чтобы наорать на него, ни собраться и поехать в больницу. Он просто продолжал мерить комнату шагами, чувствуя, как его привычный, понятный и дорогой мир рассыпается в серую, пахнущую дешёвым бетоном пыль.