Глава VIII. День Всех Святых

Вагон поезда «Тверь — Владимир» мерно покачивался, выстукивая ритм на стыках рельсов. За окном проносились густые леса и бесконечные поля, залитые июньским маревом. Сева сидел у окна, прислонив костыли к столику. Богдан напротив него нервно крутил в руках пустой стакан в подстаканнике. — Шо мы вообще туда тащимся? — Богдан первым нарушил затянувшееся молчание. Голос его был резким, полным подавленного раздражения. — Хоронить этого придурка? Мало нам было проблем в Твери, теперь еще в область ехать. Сева медленно повернул голову. Лицо его осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался твердым. — Не оскорбляй его, Богдан, — тихо, но отчетливо произнес он. — Пожалуйста. Если бы не он, я бы сейчас тут вообще не сидел. Богдан горько усмехнулся и со стуком поставил стакан на стол. — Да шо ты говоришь? Если бы не он, Севка, ты бы сейчас на своих ногах ходил. Бегал бы! И не было бы этой всей грязи, ментов, допросов… Он был в той машине. Он сидел и смотрел, как ты в кювете валяешься. — Если б, да кабы, — Сева вздохнул, глядя на свое отражение в темнеющем стекле. — Богдан, мы же историки. История не знает сослагательного наклонения. Мы работаем с фактами. А факт один: если бы неделю назад Савелий не принял… Сева осекся. Горло перехватило, он судорожно сглотнул, пытаясь сдержать подступившие слезы. Он вспомнил тот звук выстрела и то, как Савелий просто сполз по стене, закрыв его собой. — …если бы он не принял эту пулю на себя, то меня бы сейчас не было, — закончил Сева, с трудом выдавливая слова. — И мне насрать, кто там с кем дружил до этого и какие косяки за ним числились. Он свой выбор сделал. Богдан недоверчиво хмыкнул, глядя на мелькающие за окном телеграфные столбы. — Ты серьезно веришь, шо люди меняются? Вот так просто? Был мажором, трусом, а стал героем? — Меняются, — убежденно ответил Сева. — И могут своей правдой изменить других. Я это видел. Я видел его глаза, когда он приходил ко мне в больницу. В нем будто что-то включилось. Человек проснулся. — Бред ты несёшь, Севка, — Богдан поморщился. — Философия это всё. Романтика. — Я понимаю, что ты зол на Савелия, — Сева подался чуть вперед. — Зол за то, что тот был в машине. Но пойми ты: он не был за рулем. Он меня не сбивал. Он просто испугался подойти. Вот скажи мне честно… ты бы сам не испугался? Окажись ты в наше количество лет в тачке с пьяным сыном мента, который только что снес человека? Богдан нахмурился. Он хотел ответить «нет» сразу, хлестко, как он всегда это делал. — Нет, — буркнул он, но уверенности в голосе поубавилось. — Да ладно тебе, — Сева грустно улыбнулся. Богдан замолчал. Он представил себе ту ночь, визг тормозов и ледяной ужас, который парализует волю. — Ну… если только чуть-чуть, — нехотя признал он. — Вот именно, — Сева снова откинулся на спинку сиденья. — Савелий — такой же девятнадцатилетний парень, как и мы с тобой. Не святой, не демон. Просто человек, который запутался, но нашел в себе силы размотать этот узел. Даже если ценой стала его жизнь. Поезд загудел, подъезжая к очередной станции. В купе стало тихо. Богдан больше не спорил. Он смотрел на костыли Севы и думал о том, что во Владимире их ждет мать Савелия, которая еще не знает, что ее сын приехал домой не на каникулы, а навсегда. И что этот «трус» и «мажор» спас жизнь лучшему другу, тем самым доказав, что история Савла и Павла — это не просто строчки из учебника. *** Гравий на дорожках Князь-Владимирского кладбища сухо шуршал под костылями Севы. Июньский зной во Владимире казался ещё более тяжёлым и вязким, чем в Твери. В воздухе стоял густой запах разогретой хвои и ладана, доносившийся со стороны кладбищенского храма. Богдан шёл рядом, нелепо разрываясь: он то пытался подхватить Севу под локоть, когда тот оступался на выбоинах, то перехватывал огромный, неудобный букет белых хризантем, который постоянно норовил выскользнуть из вспотевших рук. — Скоро с общаги съезжать, — вдруг брякнул Богдан, глядя куда-то в сторону памятников. — Надо вещи будет собрать. Коробки там найти, сумки... Ты свои книги-то упаковал? Сева на мгновение замер, перенося весь вес на костыли, и медленно повернул голову к другу. В его глазах отразилась такая бездонная усталость, что Богдану стало не по себе. — Богдан, ну только не сейчас, — выдохнул Сева. — Вот правда, сейчас совсем не то время для обсуждения квартирного вопроса. У нас похороны впереди, понимаешь? — Хорошо, — виновато буркнул Богдан, поправляя хризантемы. Какое-то время они шли в тишине. Слышно было только, как вдалеке размеренно бьёт колокол, созывая на отпевание. — Тебе же скоро в Великий Новгород домой... — снова начал Богдан, понизив голос. — Как ты там ходить будешь по своим мостовым? Там же кругом камни, подъёмы. Мама-то твоя справится? Сева резко выдохнул, его плечи под футолкой напряглись. — Богдан, ты опять? Вот поедешь в свой Краснодар, там и будешь советы давать. Дай мне до церкви дойти. Богдан насупился и даже на шаг отстал. — Я вообще-то с Ростова. — Да? — Сева неопределённо махнул рукой, едва не потеряв равновесие. — Ну, я забыл с этим всем уже... В голове каша. Прости... Они прошли ещё несколько метров мимо старых кованых оград. Богдан подозрительно прищурился, переваривая предыдущую фразу. — А как ты узнал, шо я в Краснодар-то поеду? Я ж тебе про это вообще не говорил... Мы ж с тобой только про Ростов и Таганрог тёрли. Сева остановился, тяжело опираясь на перекладины костылей. Он посмотрел на Богдана: — А я дахадался, — нарочито растягивая гласные и передразнивая мягкий южный акцент друга, ответил Сева. — Богдан, пожалуйста, и так нервы на пределе. Давай просто дойдём молча. Богдан замер, на мгновение опешив от этого внезапного подражания, потом вздохнул и покрепче прижал хризантемы к груди. — Хорошо, хорошо, не буду. Идём. Они двинулись дальше к белым стенам храма. Два студента, один — на костылях, другой — с цветами, уходящие из второго курса в это страшное взрослое лето, где за ошибки платят не пересдачами, а жизнью. На горизонте уже виднелись чёрные платки родственников и мать и отец Савелия, стоявшие у входа в церковь. Они вошли под прохладные своды храма. Запах ладана здесь был настолько густым, что казался осязаемым. В центре, среди горящих свечей, стоял гроб. Савелий лежал там — спокойный, с аккуратно расчёсанными русыми волосами, совсем не похожий на того окровавленного парня у стены общаги. У изголовья стояли родители. Мать, в черном платке, казалась прозрачной от горя. Отец, Виктор Сергеевич, мужчина с тяжелым подбородком и привычкой держать всё под контролем, выглядел постаревшим на десять лет. Его империя магазинов стройматериалов, его связи и деньги сейчас не значили ровным счетом ничего. Сева, преодолевая сопротивление костылей на скользком мраморном полу, подошел к ним. Богдан замер за его спиной, сжимая хризантемы. — Примите мои искренние... — голос Севы дрогнул. Он качнулся, костыль скользнул по плитке, и Сева едва не рухнул прямо на Виктора Сергеевича. Отец Савелия молниеносно вытянул руку, придерживая парня за плечо. Его ладонь была твердой и горячей. — Осторожней, сынок, — глухо сказал Виктор Сергеевич. — Ты... ты тот самый Сева? Из-за которого он?.. — Да, — Сева выпрямился, глядя мужчине прямо в глаза. — Только не «из-за которого». Савелий спас меня. Если бы не его мужество, я бы сейчас не стоял здесь. Он... он стал другим за этот месяц. Мать Савелия подняла глаза, полные слез, и коснулась рукава Севы. — Он писал в сообщении... последнем... что нашел настоящего друга. Что в общаге ему лучше, чем в «золотых клетках». Мы не понимали, сердились. Думали — блажь, мажорик наш взбунтовался. Виктор Сергеевич тяжело вздохнул, его взгляд упал на костыли Севы. — Я всё это время думал, что покупаю ему будущее, — мужчина кивнул в сторону гроба. — Образование, машины, квартиры... А оказалось, что единственное, что в нем было по-настоящему ценным, он нашел сам. И это не продается в магазинах. Он посмотрел на Богдана, на его дешевую футболку и хризантемы. — Спасибо, что приехали. Я знаю, что мой сын был... непростым. И я знаю про аварию. Мне следователь всё рассказал. Про его показания. — Он прошёл свою жизнь полностью, — тихо добавил Сева пока Богдан, сделав шаг вперед и клал цветы в гроб поверх белого савана. — Очень достойно. Отец Савелия кивнул, и на его лице на миг проступила гримаса страшной боли. — Он был моим единственным наследником. А теперь... кому нужны эти склады и кирпичи? — он снова посмотрел на Севу. — Тебе помощь нужна? Врачи? Лечение? Я всё оплачу. Считай, что это... его долг. Сева покачал головой. — Спасибо, но нет. Савелий уже всё оплатил. Своей жизнью. Мне теперь просто нужно научиться ходить без костылей. Священник в белом облачении возложил руку на край гроба, и началось отпевание. Сева не отрывал взгляда от Савелия. Тот лежал в строгом темном костюме, на лбу — бумажный венчик, в руках — крест, на груди — икона Спасителя. Савелий казался спокойным, но грим не мог полностью скрыть следы его последней борьбы: под скулой и у брови явственно проступали багровые тени — отметины Троицына понедельника, печать верности, которую он выбрал сам. Когда служба подошла к концу, наступил момент разрешительной молитвы. Священник развернул свиток и начал читать, и каждое слово гулко отдавалось под куполом, словно ставя точку в земном деле Савелия: «...да сотворит чрез мене, смиреннаго, прощенение и сие по духу чадо убиенного Савелия от всех, елика яко человек согреши Богу словом или делом, или мыслию... волею или неволею, ведением или неведением...» Сева слушал, и ему казалось, что эта молитва — вовсе не формальность. Он вспомнил их разговор у окна, лимонный дым электронки и то, как Савелий мучился своим «ведением» правды. «...и от тех всех вины и узы да разрешит его... и та вся да простит ему, человеколюбия ради Своего...» При словах этих Сева почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Он вспомнил, как Савелий говорил, что ни одно прощение ему не поможет. А сейчас Церковь — та самая, к которой Савелий так робко тянулся — официально снимала с него эти невидимые цепи. Священник вложил свиток с текстом молитвы в правую руку Савелия. Сева зажмурился. Он понял: Савелий уходит не «мажориком», не соучастником. Он уходит «убиенным Савелием». Тем, чья жизнь обломалась так рано. Богдан рядом судорожно вздохнул, а Сева, опираясь на костыли, низко наклонил голову. — Аминь, — прошептал Сева вслед за священником. Когда священник закончил чтение и отошел, наступило время последнего целования. Сева, тяжело переставляя костыли, подошел к самому краю. Глядя на Савелия, он вдруг почувствовал, как внутри обрывается последняя натянутая струна. Сдержанность, которую он хранил все эти дни, рухнула. Сева выронил костыли — они с сухим стуком упали на мрамор — и буквально рухнул на гроб. Он обхватил холодное дерево руками, прижался лицом к плечу Савелия и завыл. Это не был плач — это был животный, утробный звук человека, который теряет часть себя. В этом вое было всё: и боль от переломанных ног, и ужас той ночи, и та невыносимая цена, которую Савелий заплатил за их поздно начавшуюся дружбу. Богдан бросился к нему, пытаясь поднять, но Сева лишь сильнее вцепился в края гроба. Наконец Богдан помог ему отстраниться. Сам Богдан прощался иначе. Он стоял прямо, лицо его окаменело, но желваки ходили ходуном. Он быстро, сухо коснулся венчика на лбу Савелия, прикрыл глаза на секунду и отступил. В этой сухости было больше эмоций, чем в любых словах. Затем потянулись другие — родственники, знакомые отца. Священник крестообразно посыпал тело землей, произнося: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней». Белый саван медленно накрыл Савелия, скрывая его от мира навсегда. Гроб закрыли крышкой. Четверо крепких мужчин в черном подняли ношу. Процессия медленно двинулась вокруг аналоя, где лежала икона Всех Святых — Савелий совершал свой последний круг по храму. Хор запел «Святый Боже», и тяжелые двери церкви раскрыли, впуская внутрь слепящий свет июньского дня. Когда они дошли до вырытой могилы на краю аллеи, Богдан остановился рядом с Севой. Он выглядел растерянным, его южный задор окончательно испарился. — Слушай, Сев... — Богдан шмыгнул носом, отворачиваясь. — Я шо-то совсем расчувствовался. Он же... реально... пожертвовал. Собой. За тебя. Правду говорят: о покойниках либо хорошо, либо ничего... Сева посмотрел на свежую яму, на кучи рыжей земли по бокам. Он вдруг решительно протянул костыли Богдану. — На, подержи. — Ты чего? — Богдан опешил, подхватывая алюминиевые палки. — Ты же не устоишь. — Подержи, говорю, — повторил Сева. — Я сам хочу. Без них землю бросить. — Сева, ты серьёзно? — Богдан встревоженно шагнул ближе, готовый поймать друга. — Вдруг нога не выдержит? Провалишься в яму, не дай Бог... Рано ещё... Сева, покачиваясь, сделал первый самостоятельный шаг к краю могилы. Лицо его побелело от напряжения, мышцы дрожали, а в глазах стояли слезы боли и упрямства. Он стоял на самом краю, чувствуя, как под подошвами крошится земля. — Когда-то надо начинать ходить без них, Богдан, — тихо, но твердо сказал Сева, глядя, как гроб на ремнях медленно опускается вниз. — Сейчас — самое время. Он нагнулся, превозмогая резкую боль в колене, зачерпнул горсть сухой владимирской земли и разжал пальцы. Глухой стук о крышку гроба прозвучал как финальный аккорд. Сева выпрямился. Он стоял сам — шатко, трудно, но на своих двоих. Прямо перед ним, в этой яме, лежала его прошлая жизнь, а впереди была новая, за которую было заплачено слишком дорого, чтобы прожить её вполсилы. *** Поминки проходили в одном из старых ресторанов в центре Владимира — тяжелые дубовые столы, белые скатерти и гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном приборов. Добирались туда долго: адреналин, державший Севу у могилы, иссяк, и боль вернулась с удвоенной силой. Он снова встал на костыли, чувствуя себя так, будто его кости набили битым стеклом. Богдан почти тащил его на себе до такси, а потом помогал маневрировать между стульями в зале. На столах дымилась кутья, стояли тарелки с блинами и киселем. Мать Савелия сидела во главе стола, не притрагиваясь к еде, глядя в пустоту. Отец, Виктор Сергеевич, молча разливал водку по стопкам. Когда подошла очередь Севы говорить, в зале воцарилась такая тишина, что было слышно жужжание мухи у окна. Сева тяжело поднялся, опираясь ладонями о край стола. Он заранее готовил в голове длинную, пафосную речь — хотел процитировать что-то из истории, сравнить Савелия с великими мучениками, сказать о «пути из Савла в Павла». Но, глядя на пустой стул, на котором мог бы сидеть его друг, он вдруг понял, что все эти слова — мишура. Он обвел взглядом присутствующих. Его лицо, бледное и осунувшееся, застыло. — Я… — начал он и запнулся. Голос сорвался. — Я хотел сказать много. Про историю, про судьбу… Но это всё лишнее. Он сглотнул ком, стоявший в горле, и посмотрел на родителей Савелия. — Я буду короток. Я просто рад, что знал Савелия. Спасибо ему. У меня всё. Сева резко сел, едва не опрокинув стул. Он взял запотевшую стопку водки, стоявшую перед ним, и одним рывком, не морщась, выпил её до дна. Горло обожгло, но внутренняя пустота была холоднее. Затем он просто закрыл лицо руками, уткнувшись ладонями в глаза. Богдан, сидевший рядом, молча положил свою тяжелую руку ему на спину. В этом жесте было всё: и сочувствие, и общая память о «мажорике» Савелии Преображенском.