Кому не стоило иметь детей, так это родителям

Стоило ногам коснуться ковра, как ее повело в сторону, а к горлу подкатила удушающая волна тошноты. Но отец держал крепко, до боли сжимая ее запястье, и Адара не упала. Они оказались в коридоре дома Блэков. Запах… Казалось, она должна была забыть его, но стоило лишь вдохнуть — и словно не было семи лет бегства. Пахло валерианой, цейлонским чаем и старой кожей сапог. Такой обычный, даже мирный запах — но каждый дюйм кожи наэлектризовался как за секунду до удара молнии. Сморщенные, потемневшие от старости головы домовиков смотрели на Адару пустыми глазницами. Она невольно поежилась. Отец снял пыльную дорожную мантию, покрытую несмываемыми темными пятнами, и не глядя кинул ее в угол. Там, сгорбившись, ее поймал Скряб. Он почти не изменился, но сильно постарел: шерсть в ушах была желтовато-белой, глубокие морщины бороздили усталое лицо, и длинный бугрящийся шрам тянулся через переносицу. Скряб ничего не сказал, увидев Адару, но в круглых, мутно-голубых глазах мелькнули слезы. Под тяжелым взглядом Сигнуса он низко поклонился, почти касаясь пола острым носом, и с хлопком исчез. Отец повернулся к ней. — Добро пожаловать домой, дочь! Адара сжала зубы и ничего не ответила. Отец тяжело вздохнул. — Жизнь с магглами выбила из тебя все манеры, милая. Так не пойдет. Круцио! Красный луч ударил в грудь, и Адара рухнула на пол. Боль была невыносимой: каждый сустав в теле выкручивался, мышцы словно разрывали зубами дикие оборотни. Больно… Больно… Крик пробивал воздух, чужой, незнакомый. «Это не я. Не я, ” — но даже думать было мучительно, мозг, казалось, плавился. Но когда она уже готова была взмолиться о том, чтобы все прекратилось, боль ушла так же резко, как началась. Ее отзвуки все еще бродили по телу неконтролируемой дрожью. Пальцы были мокрыми и липкими. Под ногтями набилась грязь. Щеки мокрые, горячие. Слезы.? Она уставилась в потолок: перед глазами все расплывалось, и только размытый зеленоватый свет — лампа? — будто летал над головой, слегка покачиваясь из стороны в сторону. У Эрика лампы были желтыми. Там было тепло. Дома. Дрожащими руками помогая себе подняться, Адара снова взглянула на отца. Невысокий и седеющий, он стоял, скрестив руки на груди. — Попробуем еще раз? — спросил он весело. — Добро пожаловать домой. — Спас-сибо, — выдавила Адара сорванным шепотом. — Так-то лучше. Пойдем. Сигнус стремительно развернулся, и Адара побрела за ним по лестнице, с каждым шагом словно уходя глубже под воду. Обреченность затекала ей в рот, заполняла нос, и как бы она ни пыталась, не могла вдохнуть. Сейчас ей бы не помогли даже жабросли. Они поднимались по освещенной лестнице. Портреты на стенах оживали один за другим, смотрели им вслед. Адара замечала их взгляды — виноватые, осуждающие, даже ненавидящие — но ей было плевать. Она спряталась внутри себя, заперла окна и двери и зажгла свечу в бронзовом подсвечнике в виде орлиной лапы — так, как делал Эрик. Представляя пламя внутри, Адара словно мысленно перенеслась домой. Отец молчал, пока они поднимались. Молчал, открыв перед ней дверь с вырезанными инициалами А.Б. Молчал, пока она заходила в свою старую комнату. И только когда Адара замерла посередине, оглядываясь, он сказал: — На кровати сорочка. Переоденься и будь готова. Я приду через десять минут. Он вышел, захлопнув дверь, и волна его магии — стылой как воздух в склепе, — окутала дверь невидимым облаком. Адара была заперта. Не чувствуя ни страха, ни боли, ни тоски, она подошла к кровати. Простая сорочка без рукавов лежала на подушке, единственное белое пятно в комнате. Медленно, словно кукла, Адара начала раздеваться. Руки мелко подрагивали, и она застыла, вытянув их вперед. Грязные, покрытые застывшей кровью, ладони казались чужими. Ее ладони были другими. Ее ладони прятались в руках Эрика. «Эрик, Эрик, Эрик», — пульсировало в голове. Она должна быть сильной. Она справится. Ради Эрика. Дюйм за дюймом Адара оголяла кожу. Холод касался ее спины призрачными пальцами, грубо оглаживал плечи и бедра, но она продолжала медленно раздеваться. Платье упало к ногам, свернувшись там серой лужей. Адара перешагнула через него, даже не глядя. «Плащ. Куда-то нужно спрятать плащ», — подумала она, впервые за день чувствуя легкое покалывание в сердце, предвестник паники. Схватив плащ, Адара тщательно сложила его, почти свернула в небольшой сверток, и связала завязками, а затем, голая, опустилась на колени и засунула ладонь под кровать. Там почти неощутимо ее уколол маленький сучок. Адара прижала ладонь к половице, молясь Мерлину — или Богу, которому на нее было все равно — что засохшей крови хватит. Половица с едва слышным щелчком отодвинулась. «Не нашел». Из груди вырвался вздох облегчения. На миг прижав губы к колючей шерсти, Адара опустила сверток в тайник и поставила половицу на место. Отец вернулся ровно через десять минут. Адара ждала его, замерев посреди комнаты. Садиться не хотелось, ее тело было таким напряженным, что любое соприкосновение с чем-то отзывалось болью в коже. — Готова? Замечательно, — отец улыбался. В руках у него была серебряная чаша, и Адара разглядела вязь рун, тянущихся по ободу: Гебо — дар, Отала — наследие, Наутиз — боль. Они шли по кругу, повторяясь, грубо вырезанные, почерневшие от грязи и старости. Из ножен на поясе торчала рукоятка кинжала, похожая на выпуклую шляпку гвоздя. — Ложись на кровать, — велел отец. — Пора очистить тебя от маггловской грязи. Как во сне, Адара отступила, ударившись лодыжками о край кровати, легла и замерла, глядя в серый потолок. «Я хочу домой», — подумала она. Она не смотрела на отца, только в потолок, считая трещины и влажные пятна. До нее доносились шорохи, едва уловимые вздохи, запах старого серебра. Сердце билось с такой силой, что могло проломить ей ребра и выпрыгнуть прямо в руки Сигнуса. Он бы, наверное, был только рад. Взяв ее за запястье, отец развернул предплечье внутренней стороной к себе и почти шепотом сказал: — Не двигайся. В следующий миг Адара закричала. Кинжал входил в кожу раз за разом, продвигаясь все выше и выше. С каждым прикосновением лезвия новая боль пронзала тело, а потом сливалась со старой, ноющей и непрекращающейся, волнами прокатываясь от руки к телу. Она дергалась. Пыталась вырываться. Грубые веревки сковали ее, впиваясь в тонкую кожу шеи и сдавливая ребра. Едва дыша, она скосила взгляд на правую руку. Блестя от свежей, яркой крови, раны на коже светились древней магией. Отец вырезал по ней руны, как по дереву: Эйваз — смерть старого; Лагуз — очищение, Иса — заморозка. Он бормотал под нос заклинания, и, хоть Адара не понимала этих чуждых, потусторонних слов, она чувствовала, как с болью и кровью из нее вытекали воспоминания: зимний Будапешт, палящее солнце над площадью Святого Марка, шепот волн в Кашкайше. «Ты забудешь, забудешь, — будто шептал отец на непонятном языке. — Память уйдет, исчезнет как утренний туман». Он перешел на другое предплечье, с каждой руной забирая все больше и больше. В одну секунду Адара еще помнила, что когда-то жила недалеко от Венской оперы — а в следующий миг, оглушенная болью, терялась в собственной голове. Магия костлявыми когтистыми лапами гребла воспоминания и жадно пожирала их, как оголодавший оборотень. Она уже не помнила, как впервые вошла в Оперу Гарнье — и сама Опера словно поблекла, потеряла краски, как размокшая картина. «Нет! Эрик, дальше Эрик!». Она зажмурилась. Воспоминания о нем: длинные пальцы на струнах скрипки, хищные глаза, его запах, его голос — настырно лезли в голову, всплывали к самому краю сознания, опасно близко к бездне, из которой не было возврата. «Нет! Назад. Под половицу. Спрячь под половицу!» — велела Адара, сжимая кулаки до дрожи. Руны горели огнем, выжигали ее волю, сковывали магию. Голову словно разрывало от острой боли, будто в череп ввинчивалось сверло, воздух плыл перед глазами мутной красной рекой. Адара закричала, срываясь на хрип. Половица, он не нашел половицу! «И не найдет.» — Посмотри на меня. Шепот раздался у ее лица, горячий, пахнущий только кровью. Адара открыла глаза — черные омуты, полные безумия, смотрели в ответ. Лезвие кинжала впилось в губы кровавым поцелуем. Она больше не могла кричать. — Я рад, что ты не перечишь, Адара, — сказал отец, очищая кровать заклинанием. — Теперь все будет, как раньше. Как и должно было быть семь лет. Отдыхай, я приду завтра. Он ушел, забрав ее кровь. Она не могла двигаться. Боль притупила другие чувства: сорочка наверняка была влажной от крови и пота, горло скребло после непрерывного крика — но Адара не ощущала этого. Она лежала на спине, пустым взглядом глядя вверх и не видя ничего. Он забрал все. Адара была пустой оболочкой, обглоданным каркасом. Жестокий ветер со свистом проходил через нее, и кости, лишенные всякой защиты, тряслись и гудели. Что в ней осталось, кроме боли? Неужели она когда-то была человеком? Неужели она когда-то чувствовала? Кто-то с хлопком появился в комнате, и теплая мокрая ткань опустилась на ее руку. По коже заструилась вода, и, наверное, раны должно было защипать. Но Адара не чувствовала: новая боль всего лишь наложилась на старую, сливаясь в одно давящее нечто. Она слышала сдавленный плач. Кому-то не все равно на нее? Почему? Ей было все равно, но кто-то продолжал омывать ее измученное, уставшее тело. Потом — еще один хлопок. Адара осталась одна. Она давно не была одна… «Странно», — подумала Адара лениво. Почему эта мысль вообще пришла в голову? Она не помнила, но тело, живущее своей жизнью, уже поворачивалось на бок, чтобы прижаться к кому-то. К кому? Над головой скрипнула половица. Половица… Что-то лениво заскреблось в виске. Адара когда-то думала о половице. Зачем? Она не знала, почему, но мысль казалась важной. С каждой секундой она скреблась все сильнее и навязчивей. Половица, половица… Половица! Ее словно ударили Жалящим заклинанием. Адара дернулась всем телом, попыталась подняться — но руки дрожали и не слушались. Нет, так не пойдет. Она не могла жалеть себя. Не сейчас, когда что-то живое и горячее поднялось в душе. Сжав зубы с такой силой, что заныли челюсти, Адара глубоко вздохнула — и перекатилась вниз. Плечо стукнулось об пол с глухим стуком. Адара замерла, задавив болезненный стон, и прислушалась. Тихо. Не заметил? Мерлин, хоть бы не заметил! Руки слушались с трудом, поднять их — все равно что взять троллью лапу. Но она не сдавалась. Сжимая зубы и хрипя, как умирающий, протянула руку и пальцами нащупала сучок. «Кровь… Нужна кровь». Не думая, она провела пальцами по левому предплечью, надавливая на руны. Кровь тут же засочилась и тоненькой струйкой потекла на пол. Адара снова протянула руку под кровать. Щелчок — половица отъехала в сторону. Пальцы нащупали шерсть. «Плащ», — вспомнила Адара. Плащ был черным и покрытым пылью. Безотчетно, она прижалась носом к ткани и вздохнула поглубже. Сладость блинчиков с сахаром. Сырость. Табак. — Эрик… — болезненным шепотом. Эрик. Эрик, Эрик, Эрик! Сердце забилось чаще. Она знала Эрика: он жил под оперой в настоящем доме у озера, играл на органе, мастерил ловушки и говорил с ней через предметы. Она держала Эрика за руку. Видела его лицо. Целовала его. Она… любила Эрика. Пустота в душе вдруг заполнилась. Грудь распирало от болезненной нежности, от тоски. От любви. Адара вжалась лицом в свернутый плащ и позволила себе заплакать.

***

Всю ночь она не могла сомкнуть глаз. Руки и ноги горели болезненным огнем, а от каждого неловкого движения раны начинали сочиться кровью, и сорочка оплетала ее, прилипала к мокрой коже как водоросли. В конце концов Адара стянула ее через голову и не глядя забросила в самый дальний угол. Воздух был холодным, но так даже лучше — холод немного забирал боль на себя. Закрыв глаза, Адара представляла, что лежит в кровати со звездным пологом и все это ей просто снится. Но боль выдергивала ее из сладкого забытья, напоминая о том, что произошло в комнате. Она больше не плакала. Спрятав плащ в тайник, Адара засунула туда и всю тоску, весь страх, все отчаяние — то, что хотела показать только Эрику. Мозг, измученный, уставший от пыток, ворочался так медленно, что она казалась себе впавшей в спячку ящерицей — и Адара, преодолевая боль в ноющих мышцах, поднялась и зашагала по кругу. Нужно было выбираться. Отец никогда не был дураком, а она не знала, сколько продержится, прежде чем он окончательно ее сломает. Адара уже почти сломалась. От этой мысли она вздрогнула и ухватилась за локоть. «Эрик. Думай об Эрике». У нее не было палочки. В доме наверняка остались палочки кого-то из предков, и Адара точно знала, что как минимум Скорпио Блэка похоронили с оружием в руках. Но сбежать из комнаты Адара не могла — магия отца надежно заперла дверь. Что делать? Что делать? Что делать? Она зажмурилась, пытаясь вспомнить, где отец держал свою палочку. Он не ходил без нее даже в уборную, всегда ожидая подвоха, всегда готовясь к атаке. Ну, и руки марать не хотел — слишком «по-маггловски». Значит, палочка всегда при нем. Возможно, у нее получится выхватить палочку из его рук? Адара распахнула глаза и кивнула сама себе. Да, она попробует. Сделает вид, что покорилась, запрет себя за тысячей дверей, а потом… Потом у нее, возможно, будет шанс.