Глава 1. Цена перламутра

Море в Ли Юэ для них всегда пахло одинаково — солью, рыбой, водорослями. И ещё — несбывшимися надеждами тех, кто так и не смог зацепиться за хорошую жизнь. Но в портовых трущобах, где-то внизу, к этим запахам добавлялся ещё и едкий дух дешёвой рисовой водки. Он пропитывал насквозь дырявые крыши и старые лохмотья тех, кому не нашлось места среди богатых торговцев. Здесь не было ни дорогого нефрита, ни блеска золота, зато была только серая пыль, что въедалась в кожу, и постоянный голод. Запах этот был даже роднее, чем свежий аромат чая, что доносился из богатых домов. Мимо таких Сичэнь обычно шла, прижимая к себе корзинку с ракушками, что было сил. Пятилетняя девочка сжалась в комок на куче старой соломы, заменявшей ей постель. Рубаха шань(1), что когда-то досталась ей от старшего брата, давно уже стала мала. Рукава не доставали до запястий, а ткань совсем износилась и больше не грела в холода. Швы больно впивались в подмышки, а на плечах ткань так натянулась, что вот-вот готова была порваться. — Папа… — прошептала девочка. Голос её был совсем тихий, как шелест сухой травы на ветру. Мужчина за столом не шевельнулся. Перед ним стояла щербатая чашка, наполненная мутной жидкостью, от которой за версту разило перебродившим рисом. Когда-то давно этот человек держал свою лавку в торговых рядах и с важным видом рассуждал, куда там пойдёт курс моры. Теперь же от всего былого у него осталась только злость. Злость на весь мир, что отвернулся, и на детей, которые всё ещё просили еды и тепла, хотя у него самого давно ничего не было, кроме трясучки от похмелья. — Папа, мне холодно, — повторила Сичэнь, чуть громче. — И рубаха… она жмёт. Рукава совсем короткие. Можно мне другую? Мужчина нехотя повернул голову. Его красные заплывшие глаза сфокусировались на ребёнке не сразу. В его взгляде не чувствовалось ни капли отцовской любви. Лишь одно раздражение, какое вызывает назойливая муха. — Другую? — прохрипел он, и его голос сорвался на кашель. — Ты слышишь её? Она хочет другую! Он резко поднялся, опрокинув чашку, и остатки алкоголя пролились на грубые доски стола. — Твоя мать сдохла, оставив мне два лишних рта, а ты смеешь ныть о шмотках? Ты хоть знаешь, сколько сейчас стоит метр этой сраной пакли? Ты хочешь объесть меня дочиста, маленькая дрянь? Сичэнь сжалась, инстинктивно втянув голову в плечи. В углу мелькнул её десятилетний брат. В его глазах застыл ужас. Мальчик уже всё понял: отец замахнулся, и остановить его было некому. — Ты ешь мой хлеб, спишь под моей крышей и еще смеешь что-то просить? В твои годы я уже таскал тюки на пристани! Холодно ей! Иди к морю, набери ракушек, может, какой дурак и купит их за ломаный грош. А если нет — не возвращайся. — Нет! Не надо! — крикнул мальчик, бросаясь вперёд. Но он был слишком далеко. Он был всего лишь истощённым и слабым ребёнком. Удар пришелся Сичэнь по лицу. Грубая ладонь впечаталась в детское лицо с оглушительным, сухим шлепком, за которым последовала звенящая тишина. Девочку отбросило в сторону. Глухой удар о косяк двери, и она мешком осела на солому. Длинные спутанные волосы цвета спелого каштана рассыпались по худым плечам. В ушах зазвенело, а во рту мгновенно распустился приторно металлический вкус крови. Сичэнь не закричала. В горле встал ком, а из синих глаз сами собой брызнули слезы, обжигая багровую щеку. — Тварь, — выдохнул отец, тяжело дыша и глядя на свою дрожащую ладонь. — Пошла вон. Оба пошли вон, пока я не добавил. Брат оказался рядом через секунду. Его лицо было бледным как погребальный саван, а в глазах застыла такая студёная, недетская ненависть, что даже пьяный торговец на мгновение отшатнулся. Мальчик, которого тогда звали иначе, смотрел на отца с холодным, почти пугающим спокойствием. Его глаза, за которыми в будущем будут стоять миллионы моры, уже тогда видели суть вещей. Он не стал кричать или лезть в драку. Знал, что проиграет. Вместо этого он подхватил Сичэнь на руки, прижал её голову к своему плечу и, не проронив ни слова, вынес из лачуги. Снаружи стояла противная влажная прохлада. Портовый ветер хлестал по лицам, выбивая остатки тепла. На побережье было не теплее. — Тише, Сичэнь. Тише, — шептал брат, унося её подальше от дома, к скалистым берегам, где море билось о камни. — Не плачь. Мы найдём ракушки. Самые красивые. Продадим их старому Ляню, купим тебе новую рубаху. Он усадил её на плоский обветренный валун и осторожно вытер кровь с её губы подолом своей рубахи. Сичэнь всхлипнула, прижимаясь к нему. — Почему папа стал монстром? Мы плохие? Брат поднял взгляд на горизонт, где в густых сумерках расцветали золотые огни Ли Юэ. Богатые кварталы сияли, точно россыпь драгоценных камней на бархате. Там не знали, как кусается холод. Там золото текло рекой, и никому не приходило в голову бить ребёнка лишь за то, что он вырос из одежды. — Нет, — сказал он, и его голос был твёрдым и холодным, как гранит скал. — Мы не плохие. Мы просто бедные. А в этом мире, сестрёнка, бедность — это единственное преступление, за которое карают каждый день. Но я обещаю тебе. Это не навсегда. — Мама говорила, что за морем есть острова, где песок сделан из золота. Почему мы не уплывем туда, брат? — Потому что золото здесь, в Ли Юэ. Но оно не падает с неба. Его выгрызают зубами. Весь остаток дня они провели на побережье. Мокрый и тяжёлый песок лип к босым ногам. Они часами бродили среди камней, выискивая ракушки с перламутровым отливом. Это было единственное сокровище, которое Ли Юэ давал им, не требуя ничего взамен. Сичэнь едва поспевала за братом, то и дело спотыкаясь о скользкие, покрытые тиной валуны. Её маленькие пальцы, иссечённые острыми краями мидий, покраснели и онемели от ледяной воды. Щека ныла тупой, пульсирующей болью, но она молчала. Она видела, с каким остервенением брат ищет раковины, словно в них была заключена их единственная надежда на спасение. Сичэнь старалась. Она честно всматривалась в мутную воду, надеясь увидеть заветный блеск. Ей казалось, что если она найдёт жемчужину, то отец перестанет кричать, а мама… мама, может быть, улыбнется ей во сне чуть ласковее. Но попадались лишь пустые раковины да осколки глиняных кувшинов, выброшенных с торговых судов. — Смотри под ноги, Сичэнь, — не оборачиваясь, бросил мальчик. — Жемчужницы прячутся там, где течение спокойнее, под корягами. Если не найдём ничего стоящего, отец сегодня снова будет не в духе. — Ничего нет, — прошептала девочка, шмыгнув носом. — Только пустые домики. Брат замер. Его худое и не по-детски серьёзное лицо напряглось. Игнорируя холод, он зашёл в воду почти по пояс, засунул руку в тёмную расщелину между скал и с усилием вытянул крупную, заросшую бурыми водорослями раковину. — Сюда! Когда створки с натужным скрипом поддались его пальцам, их взору явилось маленькое чудо. Жемчужина не была идеально круглой, но её нежно-розовое сияние казалось чем-то неземным на фоне их нищеты. — Дорогая, — выдохнул мальчик. — Очень дорогая. За такую можно купить еды на месяц… или… Он осёкся, глядя на сестру. Его взгляд задержался на деревянном амулете на её шее. Украшение из простого кусочка сандала, которое он сам вырезал к её пятилетию, старательно выцарапав иероглифы имени: «Сичэнь Цай». Вместо того чтобы убрать находку в мешок, брат достал нож и короткими, точными движениями расширил выемку в центре дерева. С силой он вдавил жемчужину в сандал, закрепляя её так надежно, чтобы она всегда была там. — Зачем? Мы ведь могли её продать? — Это твой оберег. Пообещай мне не снимать его, что бы ни случилось. — Обещаю. — Ты вырастешь, Сичэнь, — произнёс брат, счищая налипшую грязь с крупной, отливающей радугой раковины. — И у тебя будет всё. Платья из шёлка, которые никогда не станут тебе малы. Дом, где в камине вечно будет гореть огонь. — А папа? — тихо спросила она, дрожа от пронизывающего ветра. — У нас нет папы. Есть только я и ты. Они не знали, что этот день станет последним. Ссора, вспыхнувшая тем вечером из-за горстки жалких, никчёмных ракушек, стала последней каплей. Яростный рёв, доносившийся из-за дверей, и грохот разбиваемой посуды заставили их замереть на пороге. Отец, впавший в пьяное неистовство, больше не ограничивался криками. В ту ночь, когда звон разбитого стекла смешался с воем ветра, брат окончательно понял: если они останутся, море Ли Юэ скоро примет в свои объятия два маленьких тела. Путь домой был отрезан страхом. Брат крепко сжал руку Сичэнь. — Мы не вернёмся туда. Никогда. Они бежали на север. Путь до деревни Цинцэ растянулся в бесконечность, превратившись в череду серых, неразличимых дней. Они спали в стогах сена, прятались от патрулей миллелитов и жевали коренья и ягоды, которые брат находил в лесу. Сичэнь почти не сохранила в памяти саму дорогу, но её тело помнило ту свинцовую усталость в ногах и вкус чёрствой лепёшки, которую брат неизменно отдавал ей целиком. Сичэнь слабела, её лихорадило, и в какой-то момент брат просто нёс её на спине, вцепившись пальцами в её худые бёдра. Они замерли на склоне, где перед ними распахнулся иной мир: туманные пики гор, деревянные домики и рисовые поля. Ночь в долине Бишуй выдалась тяжёлой и вязкой, точно дёготь. Сичэнь, измученная долгой дорогой и саднящим кашлем, наконец забылась тяжёлым сном в шалаше из палок и пожухлой травы. Её дыхание то и дело прерывалось, а тонкие пальцы даже в беспамятстве сна судорожно сжимали деревянный амулет с розовой жемчужиной, служивший ей единственной связью с реальностью. Брат не спал. Он сидел у входа, ловя каждый шорох затаившегося леса. Голод скручивал внутренности, а страх за сестру тяжёлым камнем лежал на сердце. Мальчик понимал: завтрашний рассвет не принесет облегчения. Завтра им снова будет нечего есть. Завтра он не сможет защитить её от стрел бандитов и клыков лесного зверья. Внезапно лес затих. Смолк монотонный стрекот цикад, оборвались крики ночных птиц. Тягучую тишину вспорол мерный, пугающе тяжёлый хруст ломающихся веток и острый лязг металла. Мальчик замер, едва дыша. Сквозь щели в листве он увидел свет. То было не мягкое сияние луны, а холодный, мертвенный блеск. Осторожно, стараясь не шелестеть, он раздвинул ветки и слился с густой тенью старого дуба. На дороге внизу показался отряд. Это не были солдаты миллелитов или банда похитителей сокровищ. Чёрные мундиры, алые маски, от которых веяло жаром. Это были люди, знающие себе цену. Фатуи. Они шли мимо деревни как хозяева этого мира. Возглавляла процессию величественная фигура, чей облик казался вырезанным из вечных льдов далёкой Снежной. Тяжёлая белоснежная мантия была оторочена густым чёрным мехом, который едва колыхался на ветру. На груди мерцал кристалл, ловящий тусклый свет бледной луны. Сердце мальчика замерло. Рядом с этой фигурой люди в масках синхронно опустились на одно колено, касаясь руками холодной земли. — Приказ исполнен, господин Предвестник, — донесся до мальчика чёткий, лишенный всяких эмоций голос. Фигура лишь едва заметно кивнула, и в этом жесте было столько абсолютной, неоспоримой власти, что мальчишка почувствовал, как по спине пробежал холод. Предвестник посмотрел в сторону леса, прямо туда, где в кустах дрожал десятилетний оборванец. Ребёнку показалось, что этот взгляд прошил его насквозь, вывернул душу и оценил её стоимость. Он посмотрел на свои израненные грязные руки, затем на спящую в шалаше Сичэнь. В ночной тьме, освещаемой лишь слабым лунном светом её лицо казалось мертвенно-бледным. В эту секунду внутри него что-то окончательно надломилось. Прежняя жизнь с её бесконечным унижением, зловонным дыханием пьяного отца и жалкими поисками перламутра в холодной прибрежной воде умерла. «Предвестник?» — эхом отозвалось в его сознании. — «Значит, вот она, вершина. Вот как выглядят те, кто действительно правит миром... Им не нужно копаться в песке ради копеечных ракушек. Прости, сестрёнка, что вынужден оставить тебя. Клянусь, однажды я тоже стану Предвестником. Я стану тем, перед кем будут преклонять колени. И тогда я вернусь за тобой. Я заберу тебя в лучший мир». Мальчик замер, провожая их взглядом. В его глазах отразился не страх, а жадное, болезненное восхищение. Когда наутро они достигли предгорья, над которым возвышались крыши храма Шаолинь, брат остановился. Он в последний раз поправил на её шее амулет, где розовая жемчужина тускло блестела в лучах рассветного солнца. — Я не смогу прокормить нас двоих, Сичэнь, — брат опустил её на землю и посмотрел в глаза. — Пока не смогу. Но здесь тебя накормят. — А как же ты? — прошептала она, хватаясь за его рукав. — Я найду способ стать тем, перед кем этот мир встанет на колени. — Ты оставишь меня? — в её глазах заблестели слезы. — Я оставлю тебя здесь, в Цинцэ. Местные жители защитят тебя лучше, чем я. Рядом храм Шаолинь. Монахи… они странные, но они не бьют просто так. Они научат тебя быть сильной. Сделай так, чтобы больше никто и никогда не смог поднять на тебя руку. Слышишь? Он оставил её у деревни в тот час, когда первые робкие лучи солнца едва коснулись чешуйчатой черепицы крыш. Сичэнь неподвижно стояла на пороге чьего-то дома, провожая его взглядом. Она смотрела, как маленькая, по-детски хрупкая фигурка брата постепенно тает в молочном утреннем тумане, упрямо следуя за ночными тенями в алых плащах. В её руке был зажат деревянный амулет, который на долгие годы останется единственным напоминанием о брате.