Глава 2. Свобода в кандалах

Ветер в Мондштадте, вопреки балладам хмельных бардов, не всегда пахнет свободой и одуванчиками. Порой он несёт запах застоялой мочи из подворотен, дешёвого перегара из многочисленных таверн и сырости, поднимающейся от Сидрового озера. Именно в такую ночь, когда небо над городом затянуло серыми и беспросветными тучами, на ступенях собора Барбатоса появился свёрток. Младенец внутри свёртка не кричал. То ли уже выплакал все слёзы, то ли с рождения понял, что в этом мире на крик отзываются неохотно. Женщина, оставившая его, не оглядывалась. Она торопливо скрылась в лабиринте переулков, кутаясь в дырявую шаль. Для неё этот ребёнок был лишь очередной ошибкой, напоминанием о ночи, проведённой за пару медяков в компании сомнительного наёмника или подвыпившего купца. Утром тяжёлые кованые двери собора скрипнули, пропуская ледяной сквозняк. — Гляди-ка, Гертруда. Опять подкинули. — Сестра Адель брезгливо коснулась грязной пелёнки носком ботинка. — И даже записки не оставили. — Оставили грех, — отозвалась вторая монахиня, поправляя апостольник и глядя на младенца со смесью жалости и предписанного долгом смирения. — Грех и ещё один лишний рот. Неси его внутрь, пока не замёрз. Кардинал решит, что с ним делать. Шеймус Пегг сидел в своём кабинете. Сенешаль церкви Фавония медленно поправил воротник своей безупречно белой сутаны. Его лицо, сохранившее юношеские черты, но застывшее в строгой маске, не выдало ни капли сострадания. В конце концов, это был далеко не первый и явно не последний подкидыш на его веку. — Как назовём? — спросил помощник, склонив голову. — Виктор — значит победа. Ибо всяк, иже в мир сей скверною вниде, да победити естество свое потщится бо в начетах своих погибнет.(1) Помощник замялся, глядя на пустую графу для фамилии. Родовое имя значило едва ли не больше, чем сама жизнь, и оставить ребёнка вовсе без него было бы слишком явным признаком его низкого происхождения. — А фамилия, господин Сенешаль? — Штольц, — холодно обронил Шеймус. — На языке старых северных кланов это значит «гордый». Ибо написано: «Прежде сокрушения идёт гордость, смирение же предваряет славу». Да будет же имя сие для него орудием безжалостным, точным, отринувшим сны праздные. Отнесите Виктора Штольца в нижние обители. И накажите наставникам: пусть не ведают жалости, ибо жалость к слабому есть потакание греху. Душа закаляется в строгости, как клинок в горне. Прошло восемь лет. Несмотря на значение имени, побеждать в этом месте приходилось не грех, а голод и чужие кулаки. Монахи верили в дисциплину. Если Виктор отлынивал от молитв — его били розгами. Если он крал кусок хлеба — его лишали ужина и заставляли часами стоять на гречке. В приюте при церкви Фавония утро начиналось не с пения птиц, а с удара колокола, который ввинчивался в уши, словно калёное шило. — Подъём! — зычный голос брата Иеронима раскатился под сводами зала, где на жёстких тюфяках теснились десятки воспитанников. — Молитва сама себя не прочтёт, а полы сами себя не вымоют! Виктор поднялся первым. К этому его приучила суровая нужда. Те, кто встаёт последним, получают самый чёрствый хлеб и самую жидкую овсянку. Его пшеничные волосы были взъерошены после сна, а худое тело под грубой холщовой рубахой покрыто сетью мелких следов от розг, которыми монахи щедро одаряли за малейшую провинность. — Эй, Вик, — прошептал сосед по тюфяку, пухленький прыщавый мальчишка с вечно шмыгающим носом. — Слыхал? Завтра нагрянет комиссия из Ордо Фавониус. Поговаривают, будут отбирать пажей(2). — Нас не выберут, — коротко бросил Виктор, затягивая пояс. — Нас здесь держат, чтобы мы замаливали чужие грехи, а не мечами махали. — Но ты же сильнее всех! Ты вчера Гансу нос сломал... — И получил за это вечер без еды и пять ударов плетью, — отрезал Виктор. — Заткнись, Отто, молитва начинается. Тогда Виктор впервые подрался с другим воспитанником. Ганс имел неосторожность бахвалиться тем, что хотя бы знал и помнил своих родителей, в то время как Виктора нагуляла и выбросила какая-то девка. Виктор не стал спорить. Он просто схватил рыжего наглеца за волосы и с глухим стуком впечатал его лицом в грубую кирпичную кладку собора. Брат Иероним, подоспевший к месту драки с розгой, долго и ожесточенно вбивал в обоих мальчиков осознание того, что гнев ведёт к погибели, подчёркивая их бесконечный долг перед церковью. В главном зале царил могильный холод. Величественная статуя Барбатоса возвышалась над сиротами, устремив пустой взгляд куда-то в недосягаемую даль. Виктор стоял в заднем ряду. Его губы были сжаты в узкую полоску. Он не молился. Он изучал. Изучал, как свет играет на золотом шитье мантии Шеймуса Пегга. Изучал, как дрожат руки у старой монахини. Он ненавидел этот блеск и этот холод. — Гляди-ка, — шепнул Отто, толкнув Виктора локтем. — Наша святая Барбара. Говорят, ей на завтрак дают сливки и мондштадские оладьи, пока мы жрём овсянку на воде. Виктор не ответил. Он посмотрел на её безупречно чистое белое платье, на холёные ладони, сложенные в молитвенном жесте. Барбара стояла впереди, в круге мягкого света, льющегося из высоких цветных витражей. На её золотистых волосах играли блики, превращая их в подобие нимба, а чистый и звонкий голос выбивался из общего нестройного гула детских голосов, точно серебряный колокольчик в лавке старьёвщика. Дочь Сенешаля казалась воплощением той самой свободы, о которой пели псалмы, но которую Виктор видел только через решётки монастырского двора. В этот момент Барбара обернулась. То ли почувствовала на себе его тяжёлый, немигающий взгляд, то ли просто заскучала от монотонного чтения капеллана. Их глаза встретились. Секунда тишины посреди литургии. — Сын мой, почему твои губы неподвижны? — Сестра Адель возникла за его спиной, словно карающая длань небесного порядка. В её руке была тонкая ивовая лоза. — Я молюсь сердцем, сестра, — ответил Виктор, глядя ей прямо в глаза. Но в этом взгляде не было смирения, которое так ценили в этих стенах. Свист лозы рассёк воздух. Боль обожгла плечо, но мальчик даже не вздрогнул. На его лице, вопреки наказанию, отчётливо проступила та самая непокорная гордыня, о которой так часто и с таким осуждением твердил Кардинал. — Ложь! — прошипела монахиня. — В тебе живет гордыня, Виктор. Твоя мать была блудницей, и ты несёшь в себе её нечистоту. На колени! Виктор медленно и с явной неохотой опустился на каменные плиты. Колени сразу заныли от холода, который, казалось, пропитал собор насквозь. — Повторяй за мной: «Я — ничто перед лицом Архонта...» — Я — ничто перед лицом Архонта, — эхом повторил он за монахиней положенную формулу смирения. Холодный камень лишь закалял его, приучая тело к будущим лишениям. — Этот ледяной пол только делает мои ноги крепче, — произнёс он, и в его негромком голосе прозвучала пугающая рассудительность. — Чем больше я терплю сейчас, тем выносливее становлюсь. Сестра Адель на мгновение осеклась, и в её глазах промелькнула тень безотчетного страха. Она привыкла видеть в глазах сирот слёзы или затаённую обиду, но этот мальчик смотрел на неё как на инструмент своей тренировки. В его спокойствии было что-то жуткое, не подобающее ребёнку. Молитва наконец-то подошла к концу. Не заставили ждать себя лёгкий топот и звонкий смех, который в этих стенах казался почти святотатством. Виктор, стоя на коленях на холодном камне, не шевелился, но взгляд его невольно метнулся в сторону звука. Это была она. Барбара была его ровесницей, но казалась существом из другого мира, сотканным из солнечного света и родительской любви, а не из сквозняков и ударов розгами. Её голубые глаза обвели мальчика в простой холщовой рубашке и расширились от любопытства, лишенного, впрочем, злобы. — Папа! — после воскликнула она, подбегая к Шеймусу Пеггу. Тот, чьё лицо секунду назад застыло каменной маской, внезапно смягчился. На его губах появилось некое подобие улыбки, предназначенное только для неё. — Папа, а почему этот мальчик всё ещё сидит на коленях? Он наказан? — Он искупает свои грехи, Барбара. Ступай в сад, дитя. Сестра Виктория ждёт тебя для занятий музыкой. Девочка помедлила. Стоило кардиналу отвернуться, как она тут же вытянула из кармана маленькую сахарную помадку в нарядной обертке и сделала шаг к Виктору. — Хочешь? — прошептала она, протягивая ладонь. — Она очень вкусная. Виктор посмотрел на сладость, затем на чистые, ухоженные пальцы девочки, а потом поднял глаза выше. В его взгляде мелькнула суровая сосредоточенность, от которой Барбара невольно отшатнулась. — Мне не нужна твоя подачка, — тихо, но отчетливо произнес он. — Спасибо... Слова благодарности прозвучали сквозь зубы. Как бы ни кипела в нём гордость, получать лишнюю порцию розг за грубость дочери кардинала Виктору не хотелось. Конфету он всё же принял. «Пока дают — бери» — ещё одно негласное правило выживания, которое он усвоил в приюте. После очередной порции воспитательных ударов мальчик, не спрашивая ничьего разрешения, вышел подышать свежим воздухом. Виктор стоял под навесом собора, наблюдая за тем, как монахини заносят внутрь очередного подкидыша. Виктор знал, что ждёт этого ребёнка. Сначала — холодная овсянка и бесконечные молитвы о свободе и благодати Барбатоса. Потом — работа до кровавых мозолей и розги за любой косой взгляд. Виктор коснулся свежих полос на руках, которые ещё ныли после воспитательной беседы с той противной монахиней. Остальные дети собрались на вечернюю службу. Но мыслях Виктора Штольца в этот миг рождалась совсем иная молитва. Он мечтал о том дне, когда он наконец сожмёт в руках рукоять меча и навсегда покинет холодные стены этого проклятого собора. Он ещё не знал, что через несколько лет он встретит человека, который даст ему в руки сталь вместо молитвенника. Он просто стоял под дождем, ненавидя этот город, эту хвалёную свободу, этого бога и эту слабость, которая, казалось, пропитала сам воздух Мондштадта. — Почему ты не плачешь, малец? — спросил однажды суровый монах, в очередной раз опуская прут на спину мальчика. Виктор лишь крепче сжал челюсти и медленно поднял голову. Его изумрудные глаза горели полные чистой, концентрированной ненавистью, и в его холодном взгляде монах не увидел и тени детской слабости. — Если я заплачу, вы победите. А вы меня не победите, — глухо ответил Виктор, не оборачиваясь. — Вы просто бьёте тело, но внутри я всё равно свободный. Бейте сколько влезет, я всё равно не стану вашим рабом.