Часть 3. Зигфрид

Неподалёку от Праги Паненске-Бржежани Резиденция Тристана Гейзенберга ----------- Тристан Клаус Гейзенберг, обергруппенфюрер СС и протектор Богемии и Моравии был занят рассмотрением бумаг по очередной зачистке евреев в одной из чешских деревень, когда в дверь его кабинета кто-то настойчиво постучал. По звуку стука в дверь Гейзенберг мог определить, кто к нему пожаловал. На этот раз, это был начальник внутренней разведки Чехии, ответственный за слежку за всем и вся, что происходило в протекторате. { О Боже, когда же тебя чёрт возьмёт...} — устало вздохнул про себя потревоженный протектор, но посетителя всё же принял. В кабинет вошёл начальник внутренней разведки. Настолько ничтожный и жалкий человек с невзрачной внешностью, что его имени не помнил даже сам Тристан. В отличие от начальника внутренней разведки, Гейзенберг был воплощением того самого "мифического арийца", чей образ активно пропагандировался в Германии: Тристан был высоким, хорошо сложенным блондином с ясными голубыми глазами. К тому же, он был молод. Но за миловидной внешностью Гейзенберга скрывался самый настоящий монстр не знавший пощады и сочувствия. — Хайль!— начальник вскинул руку в соответствующем приветствие Тристан поднялся из-за стола, за которым все это время сидел, обошёл его, ступая ногами в начищенных чёрных сапогах на ковёр, которым был укрыт дубовый пол кабинета. Мрачный дневной свет, попадавший в кабинет через большие окна, матово отразился в железном кресте и паре медалей , коими была скромно укрыта левая часть серого кителя Гейзенберга. — Хайль,— без особого желания отозвался Гейзенберг, и приступил сразу же к делу.— что же привело вас в мою скромную обитель? Чем вы меня порадуете сегодня? На последнем предложении он сделал сильный акцент, проговаривая каждое слово с явным сарказмом.Гейзенберг сейчас был не в самом лучшем настроении — утром он обнаружил, что струны на его скрипке пришли в негодность, а любимая собака тяжело заболела, из-за чего пришлось отправить её на лечение в Германию. Но донесение выслушать надо было. Положение обязывало. — Герр Гейзенберг, к нам поступила информация о высадке на территории протектората неких неизвестных личностей, подосланных сюда английскими властями. Я подготовил отчёт, где изложил всё в мелочах,— сообщил начальник внутренней разведки, вручая обергруппенфюреру папку. Тристан пролистал страницы папки, внимательно изучая текст. Ясные голубые глаза на молодом лице протектора слегка округлились, но он ничего не сказал. М, какие вкусные подробности были изложены... Например, к докладу прилагались фотографии парашютов, которые были найдены в лесу неподалеку от Праги. — Это очень хорошо, что вы узнали об этом сейчас. Нам ведь не нужны волнения внутри протектората, не так ли?— Тристан закрыл папку и прошёлся по комнате, размышляя о том, что услышал. Гейзенберг подошёл к окну, и заглянул в него. Перед резиденцией на открытой лужайке играли три дочери Гейзенберга: Барбара, Маргарет и Паула. У "Пражского зверя" сжалось сердце от нежности: настолько невинна была картина перед ним. Его дочери, одетые в белые платьица и с весёлыми лицами играли в догонялки, беззаботно смеясь. Самая младшая из девочек, Паула, в разгар игры потеряла туфельку и покатилась по траве, смеясь громче, чем до этого.... В семье обергруппенфюрера СС активно рождались одни дочери, и сейчас, когда жена Гейзенберга была вновь беременна, протектор надеялся на рождение сына. — Герр Гейзенберг...— позвал Тристана начальник внутренней разведки.— что прекажете делать? — В первую очередь мы должны узнать, кто им помог, и где сейчас они скрываются. И вы это выясните. Иначе вы мне не нужны. Сами знаете, в концлагерях место найдётся для каждого, — Гейзенберг оглянулся на начальника внутренней разведки и выразительно улыбнулся, словно речь шла о каком-то празднике. Улыбка Тристана могла многое означать, но редко когда она была приурочена к чему-то хорошему. Обычно он улыбался так тем, кого в скором времени поставят к стенке за проступок. Гейзенберг был не из тех, кто прощал огрехи своим подчинённым, за этим обычно следовало жестокое наказание в виде расстрела или ещё чего похуже. Начальник внутренней разведки это понимал, потому смутился и поспешил поскорее уйти, заверив обергруппенфюрера, что всё будет сделано в чистом виде. Лишь дверь за внезапным гостем закрылась, Гейзенберг едва не скривился. — Жалкое животное ...— прошептал протектор себе под нос и развернулся обратно к окну, продолжая любоваться дочерьми. Дети были единственной отрадой для Гейзенберга и тем человеческим, что не было чуждо его давно сгнившей душе. Тристан был до мозга костей истинным нацистом. Он был убежден в превосходстве своего народа над остальными, в том числе и над чехами. Став протектором, Гейзенберг понял насколько важная у него работа и как её стоит исполнять. Именно благодаря этому, он прославился на всю Европу в качестве "Пражского зверя", каким его начали величать чехи. И Гейзенбергу нравилось его прозвище. Он гордился тем, что внушал страх жителям Протектората. И готов был заслужить ещё одно кровавое прозвище, если то потребуется. — Всё же англосаксы решили поиграть с судьбой,— беря папку с докладом обратно в руки продолжил говорить сам с собой Тристан.— ну ладно. Только вот что им надо? Это станет главным вопросом для протектора Гейзенберга. Он и помыслить не мог, что те самые загадочные парашютисты, присланные сюда англичанами, пришли по его душу. Гейзенберг верил в свою неприкосновенность, уж слишком сильно он поверил в себя и в то, что он едва ли не полубог на этой бренной земле. Его не заботило то, что о нём думали чехи. Для него было важно поддерживать экономику Рейха, а это требовало участие Протектората, который производил для Вермахта всё необходимое. И делом Гейзенберга было следить за порядком и вовремя очищать чешские земли от ненужных иждивенцев. — Вот и вся сущность чехов, их мерзкая двуличность. Всё недовольны, всё им мало. Всё не нажрутся...— всё ещё шептал в полголоса Гейзенберг, уже не следя за дочерьми. Скорее, его взгляд был направлен вперёд, поверх витиеватой ограды, которой была окружена резиденция. Гейзенберг ненавидел чехов. Он считал, что создал идеальные условия для их жизни. Он прибавил им "жратвы, ботинок и праздников". Чем же народ тогда может быть недоволен? Чем так недовольны страны вражеского лагеря, раз забрасывают в Протекторат всякую шваль? Гейзенберг задумался над этим. Не то что бы сообщение о высадке его встревожило, так было и до этого много раз: то французские парашютисты, которых повесили ещё в прошлом месяце, то советские диверсанты, которых замучили в подвалах Гестапо. Выследить группу английских парашютистов будет легко, и Тристан в это верил. Он ещё не знал, что его ждёт впереди. Он не думал, что на него готовится покушение, что это осуществят две женщины, что уже активно готовились к этому событию и выжидали момента. Он не знал, что они в Праге, в самом её сердце. Но Гейзенберг знал одно— неизвестные парашютисты ждут чего-то важного, и ему это не очень нравилось. Важно как можно скорее обезвредить диверсантов, а там уже можно дождаться повышения в должности и продолжить свою деятельность. Гейзенберг мечтал, что скоро его заслуги зачтут и переведут на какую-нибудь территорию получше. Например, в Польшу или Францию. Там уж он разгуляется. Потом и война закончится, и настанет время "великой Германии". Думая об этом, протектор улыбнулся самому себе. Воображение уже рисовало, как он увезет жену и детей из этого недостойного их места, как они устроятся в новом доме. Подобные мысли согрели Тристана изнутри, и он уже не так сильно задумывался о потенциальной опасности, что подступала к нему с каждым днём всё ближе и ближе...