Часть 31

      Нина.       Рома признавал свою одержимость, когда думал о ней. Когда представлял, как она спит рядом, и он слышит её дыхание — ровное, тихое, почти детское. Как её тонкие пальцы во сне перебирают складки его футболки, будто ищут что-то родное.       Он хотел, чтобы по утрам они вместе чистили зубы — две щётки в одном стакане, а не как сейчас, по разным сторонам от раковины. Чтобы он обнимал её за талию, пока она жарит гренки, и утыкался носом в её волосы, пахнущие сдобой с корицей. Рома хотел хоть раз прожить день с Ниной так, как показывали в тех романтических фильмах, что иногда смотрела мама, пока проверяла домашние задания учеников. Где всё просто, понятно и обязательно заканчивается хорошо.       Но Нина оставалась далёкой звездой — холодной, мерцающей на чужом небе. Он мог только смотреть, замечать детали, запоминать, как она смеётся и хмурится. Но она не была его. Не была с ним. Это сводило с ума.       Рома перестал спать. А если и забывался, то видел её — и просыпался с чувством, что проиграл что-то важное. Тренировки превратились в пытку: шайба летела мимо, клюшка не слушалась, а он всё думал о том, где она сейчас и думает ли о нём.       Он прекрасно понимал: рано или поздно это заметят. Эмиль со своим ледяным взглядом. Будет снова давить, как тогда, в тоннеле под трибунами. Пожарский, который не прощает слабости. Или, что ещё хуже, Макар — капитан, который просто подойдёт и спросит: «Ты чего, Карфенов, с луны свалился?»       Нина проснулась первой. Рома слышал, как она завозилась в своей комнате. Как зашуршали мыши в клетке. Квартира оживала после ночи и это давало капельку надежды на то, что он сможет найти в себе силы и поговорит со Смирновой. Миша прав — она же не станет его бить по голове скалкой за то, что они просто поговорят.       — Доброе утро, Рома, — Нина стояла около открытого холодильника и доставала из лотка яйца, — будешь омлет? — буднично спросила она, посмотрев на Карфенова. Ее халатик с утятами был распахнут, под ним — серая пижама. Простая, однотонная.       — Привет, — Рома замер в дверях. Одернул футболку. На столе, среди баночек со специями и сахарницы, лежали тетрадки Нины, ее конспекты. Скоро зачетная неделя, так что сейчас она готовилась больше, чем обычно.       Он представил себе, как сейчас подойдет ближе, как опустит руки на ее талию, прямо на халатик с утятами. Его губы коснуться непослушных рыжих волос, спадающих на хрупкие плечи. Как она отреагирует? Засмеется? Оттолкнет его? Или же… она примет его жест. Позволит прижать ее спину к его груди, а губы к макушке.       — Так на тебя готовить или нет? — голос Нины вырывал его из мыслей. Рома моргнул. Она уже стояла у кухонной тумбы и взбивала яйца для омлета.       — Да, спасибо, — выдохнул он, запустив руку в волосы. Внутри всё оборвалось. Словно канат, на котором держалась его решимость, лопнул — и всё сорвалось вниз, разбиваясь на осколки. Какой омлет? Какой завтрак? Он шел сюда с единственной целью — сказать ей о том, что устал считать ее просто соседкой и убеждать себя в том, что ничего не чувствует.       — Ром, ты чего? — заметив его растерянность, Нина обеспокоенно посмотрела на парня, — ты не заболел? — с тревогой уточнила она, откладывая вилку.       — Нет, не заболел, — отмахнулся он, прежде чем Смирнова коснулась его лба, — нет у меня температуры, — заверил Рома чуть жестче, чем хотелось.       Нина убрала руку. Резко, как от горячего утюга, которого случайно дотронулась. Ее глаза внимательно изучали Рому. Растрепанные волосы. Футболка с крохотным пятном от горчицы, которое не отстиралось. Тонкая полоска шрама, оставшаяся после ее швов, которые уже давно снял Валиев.       — Что с тобой сегодня, Ром? — вчера они почти не виделись. У нее была консультация перед зачетом, а у него тренировка, потом посиделки у Макара. Он пришел поздно, Нина уже спала. Но сейчас Рома вел себя слишком странно, даже для него, — ты сегодня какой-то не такой…       Не такой. Он давно перестал быть таким, чтобы это не значило. Все его мысли были заняты девушкой в халатике с утятами и небрежным пучком. Даже тогда, когда думать о Нине было категорически противопоказано, он не мог себя контролировать.       Рома хотел кричать. Хотел говорить о том, как много она значит для него, но слова застряли в горле, больно царапая его изнутри. Не в силах смотреть в ее глаза, Рома уставился на разбросанные по столу тетрадки. Заметки Нины. Дозировки лекарств, описание симптомов заболеваний. Аккуратные, структурированные, как и вся ее жизнь. Не то, что его хаос.       — Я не буду завтракать, — выпалил он, — мне нужно в спортцентр. Забрать вещи.       Отчасти это была правда. Вчера вечером, когда Рома был у Макара, Пожарский прислал сообщение с новостью о том, чтобы они освободили раздевалку. На каникулах будут проводить какую-то санитарную обработку, так что лишних вещей быть не должно.       — Ладно, — растерянно сказала Нина ему в след.       Когда Рома проходил мимо комнаты Нины, то Бантик и Фантик снова делили огурец. Один из них вставал лапками, второй шипел, не желая отступать. Роме не хватало этой смелости — он не обернулся, чтобы извиниться перед Ниной и поговорить. Он просто ушел, отдаваясь в лапы холодному декабрьскому ветру и бушующей второй день метели.       Спортивный центр встретил его непривычной для этого места тишиной. Многие секции уже ушли на каникулы. Рома получил у охранника ключ от раздевалки, расписался в толстом, потрепанном временем журнале. Со льда доносились детские голоса — скорее всего, тренировались малыши. В расписании у них была тренировка и, судя по всему, тренер не стал отменять ее даже перед праздниками.       — О, Рома, а ты чего тут? — Карфенов аж вздрогнул, когда едва не врезался на Роберта Анисимова, стоявшего около тренерской. Снова погрузился в мысли о Нине и ничего не замечал вокруг себя. Однажды это приведет к тому, что он окажется под машиной или на дне канавы. Рома вскинул голову и посмотрел на игрока «Лисов». Огромного, небритого, с усталым взглядом.       — Да я вещи приехал забрать, — Рома пожал руку, которую ему протянул Роберт, — а ты… тренировка у Гриши, да? — он кивнул в сторону льда.       — Ага, — Роберт шумно выдохнул, — скоро должны закончить. А ты чего такой загруженный? — спросил Анисимов, сложив руки на груди.       Меньше всего Роме хотелось говорить о том, что с ним происходит, особенно с Робертом. Человек, который разбирался в психологии, в глазах Карфенова был опасным. Как те люди, к которым его отправляли после смерти отца. Рома насторожился, отстранился, но Роберт не изменился в лице. Он все также спокойно смотрел на парня, застывшего с ключами, сжатыми в кулаке.       — Так, идем, — Анисимов перехватил ключи, быстро открыл замок и кивнул на раздевалку. Рома послушался. Как и раньше, когда очередной психолог, к которому его отправляли, открывал перед ним двери своего кабинета. Как и тогда, внутри все дрожало. Как стекло в серванте, когда слишком резко закрываешь дверцу.       В раздевалке почти не осталось вещей. Многие забрали свои еще вчера, после последней тренировке, но Рома, как и Миша, ехали к Макару, поэтому их баулы и еще нескольких парней, валялись под скамейками, а экипировка торчала из шкафчиков. Пахло какими-то химическим средством для мытья пола и еще морозом — окно опять плохо закрыли, помещение наполнилось свежим, холодным воздухом.       — Рассказывай, что у тебя случилось, — Роберт встал спиной к столу. Он уже давно замечал эти странности в поведении Карфенова. Сначала связывал с тем, что Рома просто не может сыграться с Мишей из-за своих внутренних установок, но сейчас он понимал, что дело в чем-то другом, более глубоком.       Логика у Роберта была простая: игрок, который слишком погружен в себя и свои проблемы — хреновый игрок, от которого мало пользы на льду. Во время матча нужно думать о шайбе и сопернике, а не о том, что у тебя твориться дома. Рома, по всей видимости, сделать это самостоятельно не мог. У команды не было своего психолога — у многих в КХЛ нет такой роскоши, что уж говорить про молодежку, где порой на тренерском штабе экономят. Роберт понимал, что среди окружения Ромы не так много людей, которые могли не просто выслушать, а хотя-бы попытаться помочь разобраться.       — С девушкой… проблемы, — выдыхает Рома, сев на скамейку около своего шкафчика, — ну как с девушкой… с соседкой. Мы вместе квартиру снимаем.       — С Ниной? — уточнил Роберт без усмешки. Рома кивнул, — дай угадаю, она тебе нравится, но у тебя кишка тонка, чтобы признаться в этом? — Карфенов почти ахнул от того, насколько точно Анисимов описал его состояние. Точно профи, даже если у него не было постоянной практики, как у психолога.       — Если совсем грубо, то да, — Рома уставился перед собой. Пальцы дрожали, он попытался сжать кулаки, но это не помогало.       — Тут важно понять, ты просто не готов признаваться или боишься, что она тебя пошлет с такими откровениями, — парировал Роберт, сложив руки на груди.       — Пятьдесят на пятьдесят, — он настолько запутался, что уже ни в чем не был уверен.       Рома видел, как все вокруг него строят отношения и выглядят счастливыми. От этого становилось совсем паршиво. У Макара была Лиза и они собирались в Омск, чтобы познакомиться с его родителями. Миша тусил с Полиной, хотя они познакомились совсем недавно. Богдан… он и вовсе был женат и обзавелся ребенком. У Дениса была невеста, которая постоянно мелькала на совместных фото. Рома был один. Не потому, что он не нравился девушкам — у хоккеистов редко бывают проблемы с вниманием со стороны противоположного пола. Он был один, потому что был идиотом, который запутался в собственных тараканах.       — Как она к тебе относится? — Роберт потер заросший густой щетиной подбородок. Марина уже неделю делает ему мозги на тему бритвы, но он решил не бриться до тех пор, пока идет сезон — многие хоккеисты считали это плохой приметой. Роберт в том числе. Просто жену бесила эта растительность на лице мужа.       — Что? — не понял вопроса Рома. Он вскинул голову и первый раз за весь разговор посмотрел прямо на Анисимова.       — Ну как Нина к тебе относится? Ты ее бесишь, раздражаешь или, наоборот, можете тусить вместе? — пояснил Роберт, пытаясь понять, чем именно он может помочь Роме.       Он не собирался его лечить, да и Карфенов его пошлет при первом же намеке на психологическое консультирование. Так, поможет по-дружески. Как мужик, мужику. У него тоже были проблемы с женщинами. И до Марины, и с Мариной. Да у кого их нет? Особенно когда пропадаешь на тренировках и выездных играх, свалив на жену ребенка и быт.       — Да обычно. Когда меня покоцали… ну на игре с Омском, она уколы ставила, мазала руку и все такое, — Рома густо покраснел, когда вспомнил о том, что ему пришлось снимать трусы перед Ниной. Роберт усмехнулся. Марине тоже приходилось оказывать ему медицинскую помощь. И он тоже смущался каждый раз так, словно они не были женаты уже десять лет и у них не было ребенка.       Он на секунду прикрыл глаза. Представил Нину. Ее растрепанные волосы, которые она стягивала тонкой черной резинкой. Ее тетрадки, которые постоянно оставались на кухонном столе. Ее чертов список на двери, ведущей в ванную. Сколько правил нарушил Рома за все то время, что они жили на одной территории? Все. Каждое. Некоторые по многу раз. Но Нина прощала, терпела, принимала. Она в самом деле хорошо к нему относилась.       — Значит, ненависти у нее нет, — пожал плечами Анисимов, — ну или она ее мастерски скрывает, что маловероятно. Просто поговори с ней. Проведите праздники вместе, сходите куда-то. Посмотри на нее, как на девушку. А не как на медсестру-сиделку и соседку в одном флаконе.       Рома шумно вздохнул. Не дождавшись его ответа, Роберт похлопал его по плечу и покинул раздевалку. Анисимов был прав, хотя признать это Карфенову стоило огромных усилий. Ему в самом деле пора перестать видеть в Нине просто соседку, которая носит смешной халат с утятами и кормит мышей. Она девушка. Красивая, привлекательная и ему нужно сфокусироваться на этом. Вдруг поможет признаться в своих чувствах.       Домой он плелся, как на казнь. Баул то и дело застревал в сугробах и Роме приходилось вытаскивать его резкими рывками. Он думал о том, дома ли Нина. У него не было ее расписания, да и в конце семестра все менялось так быстро, что сложно было уследить. На миг ему стало интересно, что за конспекты она читает, как готовится к своим занятиям? Есть ли у нее какие-то особые фишки, которые помогают в этом процессе. Сам он, к примеру, делал заметки на стикерах с клейким слоем и потом размещал их по всей комнате. Помогло сдать анатомию на первом курсе колледжа.       Отчаянные попытки думать о чем-то, кроме Нины, приводили к еще большему краху. Учеба — ему пришлось поставить ее на паузу, чтобы играть в команде другого города и пока что Рома не знал, как будет дальше решать вопрос с получением образования. Хоккей — последний сезон молодежки и неизвестность, в которую он попадет сразу после окончания плей-офф. Его телефон не обрывают скауты, тренера и представители клубов, не приглашают на просмотр. И могут не позвать совсем.       Лучше думать про Нину. В этом было хоть что-то понятное. Пусть и болезненное.       В квартире пахло жареным мясом. Желудок Ромы болезненно сжался — он ничего не ел за весь день. Нина была на кухне. Бросив баул и клюшку в коридоре, Карфенов понял, что ему плевать на возможный конфликт из-за этого.       — Нин, — он прислонился к дверному косяку и потер лицо рукой. Нужно собраться и перестать быть тряпкой.       Она стояла у плиты и мешала нарезанные кусочки курицы, которые тушились на сковородке вместе с овощами. Рядом, в небольшой кастрюльке с маками, варились макароны.       — Да, Ром, — Нина бросила на него быстрый взгляд. Она собрала волосы в две косы, перевязала тонкими серыми лентами. Вышло мило, немного по-детски. Халат и пижаму сменила растянутая футболка синего цвета и спортивные штаны.       — Утром я вел себя… как идиот, — признался он. Пальцы дрожали от волнения. Рома начал заламывать их, в попытках успокоиться, но делал только хуже.       — Это было заметно, — выдохнула она, перешивая мясо.       Нина заметила, что с ним не все в порядке. Что он не такой, каким был обычно. Рома открыл рот, но не нашел слов и закрыл его. Пальцы сжались в кармане толстовки. Нина же вернулась к мясу.       — Скоро будем кушать, — буднично сказала она. Нина перемешивала макароны, убавив мощность конфорки.       — Нина, постой, — вырвалось у него, прежде чем Рома успел подумать. Она обернулась. Взгляд уставший, но внимательный.       — Я должен тебе сказать, — это оказалось сложнее, чем он представлял.       В фильмах это представлялось почти, как волшебство. Он и она, романтичная локация, где все располагает к душевному, почти интимному разговору. А что у них? Старая кухня, плакат с мартышками и пустота, которую страшно заполнить. Страх быть в ее глазах идиотом пересиливал желание признаться и раскрыть свои чувства. Нет. Он не имеет права идти на поводу у страха. Рома итак слишком долго делал это.       — Ты мне нравишься, — выпалил он с такой силой и скоростью, что аж заболели щеки. Нина моргнула.       — Прости? — прошептала она, сжимая в руках ложку, которой только что перемешивала мясо, — ты… ты просто так сказал, что я, если честно, ничего не смогла разобрать, — Нина виновато улыбнулась и на ее щеках появились едва уловимые розовые пятнышки.       Комок застрял в горле. Роме потребовалось несколько минут, чтобы избавиться от него. Нина терпеливо ждала, понимая, что он готовится сказать ей что-то важное.       — Нина, ты мне нравишься, — в этот раз получилось лучше. Голос дрожал, но теперь Рома не тараторил.       Повисла тишина. Такая, что шкворчание мяса на сковородке ощущалось, как гул тысяч болельщиков. Все в мире перестало иметь смысл. Кроме того, что она ему ответит. Нина приоткрыла рот, глаза распахнулись от удивления, а пятнышки на щеках приобрели пунцовый оттенок.       — Это… ты серьезно? — растерялась девушка.       — Да.       — Неожиданное признание, — ответила Нина. Она всего на секунду отвернулась от него, чтобы выключить конфорку и не дать мясу сгореть, но этого момента хватило, чтобы в голове у Ромы появились мысли о побеге. Он не дал им контролировать его и остался ждать, — правда.       — И все? — Рома подавлял разочарование, как мог, но оно, подобно бурному потоку реки, прорывалось через плотину, давая знать о себе.       — Нет, не все, — выдыхает Смирнова, поднеся палец к губам. Думает. Снова. Ее характерный жест, который Рома знал, как свои пять пальцев, — потому что… потому что мы должны были сказать это друг другу раньше.       Раньше.       Словно упало в тишину и с грохотом оказалось где-то в глубине. Когда же было это мифическое раньше? Рома опустил взгляд. Уставился на свои черные носки. На ноги Нины в домашних тапках. На старый линолеум и едва различимым рисунком. Раньше. Он долго тянул.       — Мне было страшно, — шепнул Рома.       — Мне тоже, — призналась Нина, поджав губы, — потому что я… потому что я не могу привязываться. Все, кто мне дорог… они просто исчезают.       — Я не твои родители. И не твоя тетя, — Карфенов присел на корточки, чтобы заглянуть в глаза Нины. Теперь он смотрел на нее снизу вверх. Как тогда, когда она накладывала ему швы, а он сжимал край стола, чтобы не закричать от боли.       — Знаю, — Нина опустила руку на его волосы. Мягкие. Почти, как у ребенка. Они вились мелкими кудрями на концах. Рома не стригся уже давно, локоны успели отрасти, упасть на глаза, — но это не меняет сути.       Рома прикрыл глаза, ощущая, как пальцы Нины гладят его волосы. Как пальцы теряются в густоте шевелюры, нежно массируя кожу головы. Он много раз мечтал о том, что они будут лежать вместе и она будет трогать его волосы, но никогда не осознавал, насколько приятным будет этот процесс.       — Знаешь, чем меня научил хоккей?       — Чему? — Нина посмотрела на него. Тепло, устало, так, как умела смотреть только она.       — Что если бояться и ничего не делать, то ты никогда не станешь хорошим хоккеистом, — ответил Рома, — вся жизнь, как и матч — сплошной риск, сплошная попытка сделать что-то. И я не хочу терять свой шанс, только потому, что нам страшно.       Нина молчит. Переваривает его слова. Пробует их на вкус. Одно за другим. Потом проводит рукой по виску парня, спускаясь к скуле и Рома не выдерживает. Он сжимает ее ладонь — не больно, но ощутимо. Чтобы показать — я тут, я с тобой.       — Ты прав, — уголки губ Нины дрогнули, — я слишком долго боялась и бежала от этого. Отталкивала тех, кто мог быть рядом после того, как не стало родителей. Но я не хочу отталкивать тебя.       Рома встал. Она снова оказалась ниже. Подняла голову, чтобы видеть его глаза. Впервые за время их проживания на одной территории, Нина видела парня. Молодого мужчину. Не хоккеиста с травмой, не соседа, ворующего хлопья, а именно мужчину. С легкой щетиной и отросшими волосами.       — Мы идиоты, которые могли утонуть в собственных страхах, — она усмехнулась, — но пора перестать быть ими… и начать жить.